Сергей Гандлевский

ПОЭТИЧЕСКАЯ КУХНЯ


          СПб.: Пушкинский фонд, 1998.
          (Серия "Зеркало")
          ISBN 5-89803-006-9
          С. 5-10


⌠ЧУЖОЙ ПО ЯЗЫКУ И С ВИДУ...■

            В 1993 году Александру Сопровскому исполнилось бы сорок. Мы дружили двадцать лет. Периоды охлаждения неизбежны за время такого долгого знакомства. Когда это случалось, и привязанность и раскаяние давали о себе знать, я утешал себя тем, что непременно скажу где-нибудь при большом стечении народа заздравную речь к его сорокалетию. Сегодня и повод другой, и слова другие.
            Сопровский был очень цельным, всегда верным себе и чрезвычайно разнообразным человеком. Именно его разнообразие сбивало с толку при поверхностном знакомстве. Торжественный - иногда до смешного - поэт, считали одни. Безобразник, уверяли другие. Одержимый антисоветчик, настаивали третьи. Виртуоз-эрудит, говорили четвёртые. Не по возрасту застенчивый мужчина, бука, решали пятые. Но речь шла об одном человеке, который просто владел в совершенстве разными жанрами общения. Я видел его сухим и деловитым в библиотеке, я знал, что бесполезно заводить с ним серьёзные разговоры за бутылкой, и восхищался его умом и обаянием во время чаепитий с глазу на глаз. Он терпеть не мог демократического смешения стилей, был мастером поведения. Другое дело, что уже почти некому оценить это мастерство.
            Цельность Александра Сопровского состояла в том, что будучи человеком по-подростковому непосредственным и азартным - играл ли он в шахматы или конспектировал учёную книгу - он постоянно держал в уме очень жёсткую шкалу мировоззренческих оценок.
            Несколько лет назад на одном празднестве Александр Сопровский, Лев Рубинштейн и я вышли на балкон. Я стал свидетелем такого разговора.
            - Как же я люблю этот стиль, - сказал концептуалист Рубинштейн, показав на сталинский дом напротив. - Даже не знаю, как его назвать...
            - Вообще-то такой стиль называется говном, - сказал Сопровский. После чего, вторя Рубинштейну, перешёл к восхищённому обсуждению отличительных черт советской архитектуры.
            Чуть ли не средневековая регламентированность поведения причиняла ему, по его же признанию, много неудобств. Но ничего сделать с собой он не мог. Вкусовое одиночество, как я сейчас понимаю, было для него обычным состоянием. Вкусовая взаимность - праздничным исключением.
            Случайный, но наглядный пример. Сопровскому нравилось, как Сергей Юрский читает стихи. Однажды в Ленинграде на мраморной лестнице какого-то клуба Саша столкнулся лицом к лицу с любимым актёром, который в толпе поклонников шёл к выходу после поэтического спектакля. К вящему изумлению окружающих, Сопровский очень серьёзно отвесил Юрскому совершенно допотопный поклон. Ни на секунду не замешкавшись, Юрский отвечал ему тем же. Эту встречу двух благовоспитанных артистов Сопровский вспоминал потом с одобрением: ⌠Сразу видно порядочного человека!■
            Одна из главных примет современного культурного быта (вероятно, не только культурного) заимствована из быта лагерного. Называется ⌠понт■. В этой науке Сопровский ⌠сердцем милый был невежда■. Сделать много и остаться незамеченным - это больше походило на Сопровского. ⌠Про батарею Тушина было забыто■, - говорил он в таких случаях. Дело даже не в пресловутой скромности, а в неумении вписаться в советскую обрядность. Он разом увядал и терялся от натужной непринуждённости нынешних раутов, где как раз и пробивает час понта.
            Я с трудом уговорил его не уходить вместе со мной после им же организованного первого в стране вечера памяти Александра Галича. ⌠Погоди, - убеждал я его, - будет банкет■. Как я узнал позже, Саше всё-таки бокал-другой налили, правда, не в первую очередь и за чьими-то спинами.
            Чужим, без надрыва и с трезвой горечью, называл он себя в стихах не раз. Он и был им, но угрюмым не стал. Кто знал его, помнит знаменитый сопровский смех, от которого дребезжали стёкла в комнате и озирались прохожие на улице. Помянуть его бодрость духа необходимо. Проще всего сказать, что источником бодрости было мужество - и это будет правильно. Но всё-таки ближе к истине, на мой взгляд, назвать причиной этой бодрости чувство благодарности, как мало кому присущее Сопровскому. Он был самого высокого мнения о бытии, был признательным свидетелем мира, ничего от него не требовал и поэтому радовался каждой малости, будь то хорошая погода, свободная десятка или увлекательный разговор.
            Он непредвзято, потому что творчески, относился к жизни. Сентенций Сопровский на дух не переносил, но однажды довольно строго сказал дочери: ⌠Никогда не повторяй чужих мнений■.
            Поэтому так трудно уживался он с интеллигенцией - этим глашатаем общих мест. На манерные восклицания: ⌠Нет власти не от Бога■ он отвечал: ⌠Не от Бога, значит не власть■. Когда какой-нибудь интеллигент, дорожа ⌠лица необщим выраженьем■, говорил, что не верит в перестройку, Сопровский отвечал, что ■перестройка не Господь, чтобы в неё верить, ею надо пользоваться■. Он был возвышеннее интеллигента, когда речь шла о возвышенном, ибо имел сильное воображение, и деловитей его, когда речь шла о делах этого мира. В жизни моего товарища были хорошие и плохие времена, сам он бывал лучше или хуже, но чем он никогда не грешил, это смешением понятий, оправдывающим прозябание.
            Его принципиальная непредвзятость во взаимоотношениях с людьми проявлялась в простодушии почти неправдоподобном. У нас с ним шло двадцатилетнее препирательство: кто лучше разбирается в людях. В молодости мы с ним подолгу гуляли вечерами по городу. Когда у Саши кончалось курево - а курил Сопровский ⌠Беломор■, - он начинал спрашивать у всех прохожих без разбора. А я трезво предсказывал, кто даст ему закурить, а кто - нет. Обычно мои прогнозы сбывались, но иногда самый, на мой взгляд, неподходящий человек ссужал его ⌠Беломором■ чуть ли не ⌠Фабрики Урицкого■... Лучше в людях разбирался всё-таки я. Но ближе к истине был Сопровский. Потому что я исходил из соображений правила, а он верил в исключение из правил. А именно на исключение из правил все мы уповаем.
            Говорят, что успех портит. Это верно, когда речь идёт о человеке с неразвитым чувством собственного достоинства. Такой человек невысокого мнения о себе и поэтому кроток, пока безвестен. А сегодня ему улыбается удача - и руки начинают дрожать, и голова кружиться, как от ворованного. А завтра он свыкается со своей удачливостью и пробует хамить.
            С Сопровским происходило прямо противоположное: он знал себе цену, нервничал, когда его недооценивали, и становился весел и спокоен, точно ему вернули его законное, когда заслуги его признавались.
            Я всё время хожу вокруг да около тайны этой жизни, но мне придётся описать ещё один круг, который, может быть, даст представление о главном в Александре Сопровском. Речь пойдёт о пользе.
            Один начальник географической партии с одобрением рассказал мне о шофёре, который от него уволился, несмотря на хорошие заработки. ⌠Воздухом вы занимаетесь■, - объяснил шофер свой уход. Экспедиция, кажется, считала перекрёстки в населённых пунктах Закавказья. Так вот, Сопровский занимался главным образом воздухом. Пользу его жизни трудно потрогать руками.
            Он мог отложить все дела и часами просвещать по телефону малознакомого рабочего, если находил в нём проблески искренней встревоженной мысли. О чём они там говорили - навсегда осталось между ними. Своему новому другу, молодому поэту, написавшему полтора десятка стихотворений, вместе со стихотворениями он возвращал толстую тетрадь со своими соображениями об этих стихах и вообще о жизни. Где эта тетрадь? Где многочисленные, устные и письменные, талантливые, добротные и доброжелательные размышления, которыми он отзывался на творчество своих товарищей? Где целый сонм блистательных высказываний и недюжинных умопостроений, которые мы, его друзья, простодушно присвоили, и освоили, и приняли к сведению навсегда? Теоретическое наследие Сопровского фольклорно по преимуществу. Мы: тот рабочий, тот поэт, другие люди, я сам - и есть свидетели и живые доказательства существования Сопровского-мыслителя. От горечи я, конечно, преувеличиваю. Есть хорошие статьи, а работа об Иове, если память мне не изменяет, - просто шедевр. Но этих статей пять или десять, а его независимая талантливая мысль бодрствовала двадцать с лишним лет.
            Последние два года жизни Сопровский работал над исследованием о Марксе. Это должна была быть остросюжетная повесть, где главные герои - авантюрная, циничная личность, броская, наглая мысль. Сопровский возлагал большие надежды на своё исследование. Во-первых, у него были идейные счёты с основоположниками теории социализма; во-вторых, он думал поправить свои денежные дела, рассчитывал на приглашение западных университетов на лекторскую работу по этой теме. Я очень верил в успех его начинания. План книги у него был, материалов он собрал много, благо стал доступен библиотечный спецхран. При работоспособности Сопровского ему требовалось два-три месяца, чтобы довести все до ума. Именно этого он и не сделал. На вопрос жены, почему же он не заканчивает работу, Сопровский ответил: ⌠Мне казалось, что мы с ним похожи по темпераменту, а чем дальше я разбирался в его жизни, тем он мне становился противнее: неудавшийся поэт, разуверившийся в Боге...■ Два года труда снова обернулись воздухом... Но ведь я говорю не о вертопрахе, не о ⌠певчем дрозде■, а о самом, наверное, глубоком человеке, с которым свела меня жизнь!
            Я не был безусловным поклонником его стихотворного дарования (он моего, кстати, тоже), и пусть о стихах Сопровского скажут те, кто чувствует их сильней, чем я. Но в правоту поэзии вообще он верил всегда безоговорочно. ⌠Защитник веры■ - сказано было о Честертоне. Сопровского можно назвать ⌠защитником поэзии■.
            Сопровский мог увлекать и с радостью учил. Но темп его учительства был так высок, а ход мысли так непредсказуем, что ученики не поспевали за ним. Он оставался в одиночестве. Скажем, был он славянофилом, и собирался какой-то небольшой круг. Но через год-два он обманывал ожидания своих последователей, потому что позволял себе роскошь думать, а они торопились отвоёвывать место под солнцем. ⌠Глупец один не изменяется■, - цитировал он Пушкина, объясняя свои измены. Он был в стремительном одиноком развитии и, увлечённый, небрежно помечал его этапы.
            Ещё одна притча, связанная с Сопровским. Мы путешествовали пешком и попутками по Литве. Я предложил ему присесть на высоком берегу Немана - уж больно хороши были окрестности. ⌠Брось, - осклабился он. - Лучший вид открывается, когда скачешь с донесением■.
            И польза, и бережливость, и забота были в его жизни. Но обычно у людей это называется бесполезностью, расточительностью и беззаботностью. Он был похож на человека, который всё собирает и собирает силы для далёкого похода, а похода всё нет и нет. Или его нет вовсе, или это такой далёкий поход, который начался у него утром 23 декабря 1990 года.
            Наконец-то, мне кажется, кружным путём я достиг той области, откуда понятней становятся бодрость духа и человеческое и культурное бескорыстие Сопровского. Упорство, с которым он занимался воздухом и как-то невзначай создал атмосферу, и ею уже больше двух десятилетий дышит целый круг людей.
            Неосновательность Александра Сопровского была очень артистичным, очень целомудренным, очень неложным проявлением подлинной религиозности. Руководствоваться только вдохновением, жить на свой страх и риск и не заручаться никакими гарантиями - этот нелёгкий способ существования был его самым ярким даром. Жизнь Сопровского так сложилась, самим им была так выстроена, что она - или победа, или поражение, в зависимости от того, есть Бог или Бога нет. Но в таком случае это имеет отношение к каждому, и можно только восхищаться мужеством, умом и честностью человека, который жёсткой связью связал разрешение своей участи с ответом на главный вопрос бытия. Каждая жизнь ответит в свой строк на этот вопрос, но Сопровский отважно упростил свою, как дробь, - до предела. И эта отвага вселяет надежду, потому что так безоглядно может вести себя человек, твёрдо знающий про себя: ⌠Бог есть■ - а значит, есть другие весы, другая польза и другая серьёзность.
            Если мы уже пришли и скоро уходить, то жизнь Сопровского красива обречённой, трагической красотой, но если главный поход ещё предстоит, то жизнь Сопровского исполнена настоящего драматизма.
            После смерти Саши на его письменном столе была найдена бумага. С присущим ему педантизмом в бессонную ночь он занялся подсчётами. Он сосчитал количество своих стихотворений, стихотворных строк, размеров. Потом подсчитал влюблённости и друзей.
            Этот жизненный итог заставляет сжиматься сердце от боли и от надежды!




Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Гандлевский "Поэтическая кухня"


Страница подготовлена Сергеем Карасевым.
Copyright © 2000 Сергей Маркович Гандлевский
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования