Сергей Гандлевский

ПОЭТИЧЕСКАЯ КУХНЯ


          СПб.: Пушкинский фонд, 1998.
          (Серия "Зеркало")
          ISBN 5-89803-006-9
          С. 46-51


ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ВАЙЛЕМ

    I

            ...Стихи стихами, но от поэта остаётся ещё и манера авторского поведения. И здесь, думаю, Бродский оказал поэтическому цеху большую услугу. Теперь есть прецедент абсолютной независимости.
            Поэты ⌠золотого■ века в жизни прежде всего были мужами - недаром им и сановниками случалось бывать (Державин - Грибоедов - Тютчев). ■Творческое горение■, ⌠одержимость■ поэзией считались не очень приличными для мужчины и светского человека. Литературные занятия подавались любопытствующим, как частное дело, причуда, плод праздности. (Первый сборник избранных произведений Карамзина так и назывался - ⌠Мои безделки■). У этой позы была одна бесспорно сильная сторона: раз поэзия, в соответствии с цеховым этикетом, - дело несерьёзное, то поэт не имеет права требовать от общества участия, внимания, заботы. Как отзовётся слово предугадать не дано, хвалу и клевету принимать следует равнодушно, писать для себя - печатать для денег. Всё это вместе взятое - не что иное, как манифест независимости. Позже эту симпатичную и целомудренную приватность изрядно потеснила идея общественного служения, обязанности быть гражданином. Поэзия становилась ответственным громоздким делом.
            Двадцатый век - ⌠серебряный■ - увлёкся поэтом-дервишем, поэтом пророчествующим, блаженным и бесноватым одновременно. Сохранить личину несерьёзного отношения к поэзии при взятой на себя провидческой сверхзадаче, понятное дело, не удалось. А раз поэт не повеса, не губернатор, не помещик, словом, - не дилетант, а жрец - он просто обязан быть в эпицентре общественного внимания. Он вещает - общество внимает. Завышенная самооценка, рост общественного внимания привели исподволь к закабалению поэта, чему поэт и не противился: сознание собственной значимости лестно. (Революция себе во благо попользуется новой влиятельностью поэта, взяв его в оборот). Парадоксальным образом поэт-любитель был независим, а поэт-вещун попал в зависимость и привык к ней. Поэтому отлучение от общества воспринималось, как трагедия и ущерб. И реагировали поэты на кару отлучения в меру своего темперамента по-разному, но всегда болезненно. Цветаева то с надрывом - ⌠поэты-жиды■, то с агрессией, как в ⌠Поэме горы■, где она обрушивается с проклятьями на ни в чём не повинных дачников. Пастернак винится, оправдывается: разве ■я - урод■, ⌠разве я не мерюсь пятилеткой?■; впадает в ересь простоты и пишет ⌠Доктора Живаго■; с профессорской близорукой восторженностью отнимает у метростроевской тётки отбойный молоток; с экзальтированным обожаньем отверженного косится на попутчиков в электричке - баб, слесарей, пэтэушников. Мандельштам своё справедливое уныние осуждает, как ропот малодушия, предательство славных идеалов: ⌠Не хныкать - для того ли разночинцы/Рассохлые топтали сапоги?..■ Но и в злости своей, и в искательности, и в унынии поэты чувствуют - отверженность. Им хочется ⌠задрав штаны, бежать за комсомолом■, а их не берут, а если берут, то на одном условии: строить срубы, чтобы опускать туда ⌠князей на бадье■, искать топорище ⌠для казни■.
            (Я думаю, кстати, что стихотворение ⌠Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма...■ - не что иное, как надрывная обращенная к власти мольба о привлечении к сотрудничеству. Просто посвящение Ахматовой сбивает с толку и уводит в сторону от смысла сказанного. На примере этого стихотворения особенно видна чужеродность Мандельштама советской поэзии. Когда советский поэт искал расположения властей, он, казалось, говорил: вы правы и дело ваше правое - возьмите в компанию. У Мандельштама совершенно другой пафос: я доведен до крайности и готов быть с вами заодно, душегубы. В одном случае - расчетливая ложь или самообман, в другом - надрыв изгоя. Знакомый рассказывал, что в Гамбурге на Reeperbahn видел на стене среди отпечатанных в типографии блядских визитных карточек тетрадный лист, на котором от руки печатными буквами было написано по-польски: ⌠Согласна на всё за билет до Варшавы■. Вот и Мандельштам ⌠согласен на всё...■).
            Бродский считал, что он преемник ⌠серебряного■ века. Насколько это верно для его стихов, я судить не берусь, но вёл он себя в культуре прямо противоположным образом. Он запретил себе даже думать о ⌠читателе, советчике, враче■. Ему было дорого его принципиальное и абсолютное отщепенство. Собственная отверженность воспринималась им не как трагедия, а как трагическая норма бытия. Он сказал: ⌠Одиночество есть человек в квадрате■ и оставил за каждым из нас - и поэтов и непоэтов - право на исключительность такого рода. Он вернул образу русского поэта утраченную им в начале века независимость. Благодаря Бродскому и в его лице поэт, может быть на прощание, снова приобрёл державный державинский статус. И теперь каждому, кто затоскует, желая быть понятым родной страной, можно кивнуть на Бродского: вот, не затосковал же...

    II

            ...Постмодернизм сейчас понимают, главным образом, как некий творческий метод, который может нравиться или не нравиться, и ему поэтому можно следовать или не следовать. Для меня постмодернизм - не школа и не метод, а современное умонастроение и мироощущение, т. е. данность более широкая, чем писательский или какой ещё способ самовыражения. Нельзя одобрять или не одобрять море, климат и т. д. Этот набор данностей просто следует принять к сведению, чтобы время от времени не попадать в смешные и глупые положения: не пытаться купить билеты на поезд в Австралию и не строить соломенную хижину на Чукотке.
            Один товарищ рассказал мне, что был на литературном чтении, где известный прозаик выступал в одной программе с В.Сорокиным. Участие имитатора (именно имитатора, а не пародиста) свело на нет весь пафос серьёзной и, что называется, ⌠выстраданной■ прозы. Через несколько минут этого параллельного чтения публика не могла взять в толк, кто из двоих авторов писал всерьёз, а кто - экспериментировал со стилем. Кто виноват? ⌠Серьёзный■ автор, конечно. Язык, который можно воспроизвести один к одному, - мёртвый язык. От латыни мы сюрпризов не ждём. Наш писатель проявил культурную невменяемость и подставился. Писать ⌠на голубом глазу■ всегда было не просто, но сейчас практически невозможно. Такое время. Оно не сложнее других, но его сложность - в этом. Чуткие к языковым изменениям авторы, владеющие живой и реальной речью, увеличивают коэффициент литературной рефлексии в силу самой чуткости, а не в угоду моде. Объективности ради я допускаю, что завтра кто-то придёт и напишет что-то могучее и простодушное, но верится с трудом.
            На это обычно возражают - и сам я до недавнего времени вторил : ⌠Вот невидаль - литературная рефлексия! У Пушкина её, что ли, не было, у Стерна?■ - Была. Где-то я прочёл, что Эразм Роттердамский умер, судя по симптоматике, от СПИДа. Но эпидемия-то СПИДа - сейчас. (А тогда, кстати, чума косила.) Видимо, всё на свете существует до поры в свёрнутом виде. Но развёртывается вполне то одно, то другое. И красит каждую эпоху в определённый цвет.
            Есть теорема американского социолога Уильяма Томаса: ⌠Если люди определяют некоторые ситуации как реальные, эти ситуации реальны в своих последствиях■. Я не знаю, накликали мы постмодернизм на свою голову, или он сам на нас пал, как снег на ту же голову, но он - есть. Много чего есть. Вода, например. Мы же не молимся на неё и не проклинаем её. Мы умеем или учимся с ней обращаться. Её можно пить, но она же может попасть не в то горло, по ней можно плыть, но в ней можно и утонуть. Ходьба по ней была чудом. На чудо можно уповать, но из него, как правило, не исходят, строя планы на день. Тем более, когда вспоминают минувший день и видят, что в нём чуда не произошло, - а этим мы сейчас и занимаемся. Но, главное, вода, как и постмодернизм, - не метод, а стихия. А стихию нельзя безнаказанно игнорировать. Всё остальное допустимо.
            Но лишь только под постмодернизмом понимается метод, да ещё и передовой, у людей самых разных, но равно бесталантных, возникает соблазн овладеть правилами этого замечательного новаторства. Они ими быстренько овладевают, и возникает литературный процесс, рутина. А всякая рутина - зрелище унылое: будь она реалистической, романтической, символистской или постмодернистской. Рутинёры реализма культивировали сострадание к народу и критику строя, рутинёры постмодернизма вменяют себе в обязанность имморализм, релятивизм, бесстрастность. А между тем настоящие поэты, например, Лосев и Цветков, умудряются каким-то образом совмещать одобряемую жрецами постмодернизма иронию, цитатность, игровое начало и литературную рефлексию с пребыванием по эту сторону добра и зла и неложным пафосом. Поручик идёт в ногу, а рота не в ногу? Да, поручик. А прилежная рота перестаралась. (Стоящие поэты пишут нравственно не потому, что любят добро и хотят принести пользу - почём мы знаем? - а потому, что пишут талантливо. А дисциплинированные рядовые пишут безнравственные вещи не потому, что возлюбили зло и хотят принести вред - почём мы знаем? - а потому, что пишут неталантливо.) Так что речь сейчас идёт не столько о стихии постмодернизма, сколько о стихии идиотизма.
            Из пены вышеназванной необъятной стихии родилась богатая мысль о конце литературы. Ну, для девяти десятых этих мыслителей она бы кончалась и во времена Шекспира, и во времена Пушкина - ■виноград зелен■. Мы им скажем амфибрахий: плохому танцору и яйца мешают! А одарённые и думающие литераторы, сторонники этой идеи, не разглядели в ней, как мне кажется, вывернутую на изнанку идею прогресса в искусстве. Это всё, по-моему, гордыня: раз уж прогресса в искусстве нет, мы хотя бы свидетели его конца - ⌠блажен, кто посетил сей мир...■
            Литература не кончилась, она просто трудна и всегда была трудна, но в разные времена по-разному. Словосочетание литературный кризис - это масло масленое. Искусство всегда тычется в тупики, выбирается из них одними ему ведомыми способами и набредает на новые. Это верно и для искусства вцелом и для отдельного деятеля - Иванова, Петрова, Сидорова. Синявский где-то написал, что писатель берётся за перо от сознания невозможности писательства. Сказать ⌠спортивный кризис■ - нелепость, всем очевидно, что серьёзный спорт и предполагает сверхусилия, а литература чем хуже? Или ежедневная жизнь. Мы избавляемся от одной напасти и оказываемся, спустя какое-то время, лицом к лицу со следующей. Нынешние проявления кризиса называются постмодернизмом, но вообще-то кризис - среда обитания литературы, он - хронический...




Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Гандлевский "Поэтическая кухня"


Страница подготовлена Сергеем Карасевым.
Copyright © 2000 Сергей Маркович Гандлевский
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования