С в о б о д н а я   т р и б у н а
п р о ф е с с и о н а л ь н ы х   л и т е р а т о р о в

Проект открыт
12 октября 1999 г.

Приостановлен
15 марта 2000 г.

Возобновлен
21 августа 2000 г.


(21.VIII.00 –    )


(12.X.99 – 15.III.00)


Февраль
  Январь 20022   4   8   13   15   16   25   27Март 2002 

Лиля Панн   Написать автору

ТЕМА И ВАРИАЦИИ

(о поэтах – призерах конкурса "Русская Америка")

        All writers are created equal – демократия в литературном изводе – эстетический позыв всех конкурсов на Тенёте, и "Русская Америка"-2001, разумеется, не была исключением. Поскольку номинация (в значительной части, самономинация) на Тенете процесс случайный, далеко не все "звезды" русской литературы в Америке были представлены. Эта черта номинационного хаоса, правда, не самая досадная – иначе нам сияли бы (слепили) одни и те же имена. Я сожалею о непредставленных талантах, сведения о их наличии никак не преувеличены. Стоит доработать процедуру номинации – хорошо бы координаторам конкурсов специально взывать к литературным людям, предлагая им номинировать малоизвестных и достойных авторов.
        В любом случае, демократический литературный пейзаж оборачивается круто пересеченной местностью, по коей мало кто отважится перемещаться. Тем больше вознаграждают открытия америк – если они случаются. Случаются.
        В качестве члена жюри по Поэзии (два других – Соломон Волков и Владимир Гандельсман) я скажу о победителях-поэтах. Равно – и разно – первыми жюри увидело Владимира Друка и Ирину Машинскую. Вторым вышел Григорий Стариковский.
        Его-то мы и считаем открытием конкурса, этот молодой поэт столь же малоизвестен (мне не был известен совсем), сколько многообещающ – судите сами:

Приют для душевнобольных детей
(Нью-Джерси, 1995 г.)

Слюною вызревшая немочь
Кровит насквозь.
Войди и поклонись им, неуч,
Скулящим врозь –
Вползти им в Царствие Господне,
Как повелось.

Сиделочка со стеклотарой
Плывет во двор,
Романс насвистывает старый,
Идет в дозор,
И под халатом в три наката
Телес напор.

Ополоумевшие падки
На рыбий смех,
Оладья эти – их облатки –
Прожженней всех.
Им рай открыт – вползай без стука
И без помех.

Слова свиваются и патлы –
В клубок, в клубок.
Как тень, за ними ходят метлы,
И грозный бог
Швыряет их с размаху на пол, –
И кедом в бок.

По шею укатай в рубашку,
Прибей, смири
Да инвалидную коляску
Перемудри,
Когда жгутами крутят руки,
На три – замри!

Всё к нёбу липнет эта милость, –
В раёк – за так,
Их лица набок завалились –
Язык обмяк,
Их позвонки переломились –
Разжат кулак...

        Не все из представленных на конкурс шести стихотворений Стариковского столь пронизывающи, но и не все они столь трагической темы. Разрешающая способность зрения и слова этого поэта, однако, не многим слабее и в светлых сюжетах жизни (типа вечного "Купания"). Иногда автору не мешает и чуть ослабить поводья, дать вздохнуть своему языку – но только не в приведенной выше вещи, густота её страстной иронии совершенна.
        А насколько язык "продвинутый", для поэзии в эмиграции дело не десятое, конечно, но – второе. В метрополии поэзия, чтобы выжить, должна следить за собой, держать себя в хорошей форме, не "поправляться", разминаться каждый Божий день. И современная молодая поэзия в России – молодец, сухощава! А в эмиграции главное, чтоб выжил человек, поэзия ему нужна для выживания. Поэт с ней дружит, любит её от одиночества, makes love, а не работает на прогресс поэзии. В свое время заработает и на прогресс (я – без иронии, с одобрением), но есть такой замечательный период невинности (знаменитая аmerican innocence, в самом деле), когда стихи пишутся новой экзистенциальной ситуацией, в ней основная энергетика. Эмиграционная тема – разминка, разогрев мускулов онемевшего языка. Распеваться лучше всего в одиночестве, а этого в эмиграции хватает. Чаще всего рождается новый голос. Может быть, самый разительный пример – Лев Лосев, эмиграция поэта в нем вообще разговорила. А какой упоительный роман с эмигрантской темой был у Бродского! На пользу измена родине (в самом серьёзном смысле) пошла всем: Цветкову, Бобышеву, Кенжееву, Померанцеву, Гандельсману, даже Кублановскому и многим, многим другим подлинным.
        Что касается Владимира Друка, то эмиграция изменила этого игрока в слова радикально. Брак новой темы и старой поэтики оказался на редкость удачным. Как мы помним, начинал Друк где-то на обэриутской лужайке между концептуалистами и "иронистами", начинал шутя, играючи – в буквальном смысле: игровая поэтика в 80-е была оружием глашатаев "московской новой поэзии", среди которых Друк был, может быть, самым органичным (недаром он понравился привередливому по части "авангарда" Венедикту Ерофееву). И хотя игровой, шутовской элемент по-прежнему (и по счастью) очень силен в Друке, лиризм – с годами ли, в эмиграционном ли уединении – всё крепчает. Кровный сплав черного юмора и лиризма, очень, очень горького – и вот вам "черный лирик", его-то и не хватало русско-американской поэзии. Чернуху она отторгает, но жесткие линии в её спектре необходимы для прочности конструкции. А тут ещё у Друка наклонности "поэта-гражданина" – явление редкое и ценное в эмигрантском гетто.

идите прямо – до того угла
где вам предложат беспроцентный loan
и где дадут один бессрочный rent
и здесь и там – не более чем клоун
поэт в америке не меньше чем поэт

        Это из финала поэмы "Второе яблоко", именем которой назван конкурсный сборник стихов. "Второе яблоко", отталкиваясь от домашнего имени Нью-Йорка (Big Apple), падает к своим корням – естественно, к библейским. Поэт, мне кажется, видит эмиграцию вторым грехопадением, искупить которое можно, только дав себе правдивый отчет в совершенном выборе. Надо вместить в себя ту правду, что глаза колет.

америка – как новая жена
с которой спишь на старой простыне

        Далее идет чисто друковская игра по сшиванию без швов из лоскутов российского и нью-йоркского быта этой самой "простыни" – чтобы утереть ею нос кое-кому. Поэт бескомпромиссен по отношению к тем, кто пребывает в самодовольстве, довольно типичном для эмигранта в Америке. Вот почему мне померещился "поэт-гражданин", мы отвыкли от обличительства. Оно освежает. У Друка оно, разумеется, смешано с самообличительством, с самонасмешкой. Короче, идет клоунада.
        Степень её грубости определяет интуиция поэта, которую читатель оценивает своей интуицией. Происходит встреча двух интуиций, приносящая радость взаимопонимания – мне кажется, такова эстетика грубого текста. Грубость болезненна для здорового читателя (а если читатель с самого начала доволен, то серьёзность намерений поэта – не для него, бисер перед свиньями), но осознание права поэта на столь рассерженный язык и приносит радость доверия.
        От эстетики Друка по-прежнему неотъемлема и сумасшедшинка. Ещё более сумасшедшая на брегах Гудзона. Так возникнет из ниоткуда – из игры слов и ассоциаций – на русско-американской "простыне" Чудское озеро с немцами: "таффариши, так больше жит нелза!" – чудо, в самом деле. Почему немецкий акцент в стране английского языка? А друк его знает! Чем случайней, тем вернее: "нельзя так жить – не больше и не меньше". Друк исцеляет плеткой и игрой.
        Разряд энергии сарказма неизбежен для поэта и неожидан для читателя:

арбатство, растворенное в крови
лишь издали похоже на дворянство
а вот вблизи – последнее засранство

мы изменяем кривизну пространства
прогулками обиды и любви

но это не меняет суть пространства
как, впрочем, не меняет суть любви

        Друк не был бы неумолимым Друком, если бы, дав передышку в нашей сути (и ты, друк!), не оставил читателя с домашним заданием разобраться в сути и того, что больше отдельной жизни:

россия – мать, америка – жена
и вот она почти обнажена
и вот она – почти биробиджан
в который мой народ не убежал

        Другие стихи и поэмы сборника – менее "гражданские" (ярлык наклеила моя, возможно, вялотекущая ностальгия) и более стихийны в игре языка: "Шереметьево", "Даун-таун", "Англетер", "Теория новостей". Поэт Владимир Друк из тех, коих если бы не было, надо было бы выдумать. Без него "гудзонская нота" (слухи о её звучании в русско-американской поэзии не преувеличены, как не преувеличена энергетика нью-йоркского метрополиса) – чиста той чистотой, что не очень ценится среди "настоящих мужчин". А без них поэзия жить не может.

эмиграция – это ссылка
эмиграция – это сука
в правой руке – вилка
в левой руке – булка

как яблоко или облако
новости и борода
Америка – ненадолго
не навсегда

        Как и Россия, с той же уверенностью добавляет читатель.
        Владимир Друк, подозреваю, согласится с эмигрантом другой волны – Романом Гулем: "И все-таки мне почему-то даже нравится страшность моего эмигрантского положения. Может быть потому, что я, в сущности, где-то в своей глубине именно хочу быть "вне общества", "вне государства", быть в вечном странствии. И потому как бы ни была тяжела эта "страшная вещь" эмиграция – а она, конечно, бывает тяжела, – именно ее-то я и восхваляю. В этой свободе нищеты, свободе человека – именно она давала мне глубокие переживания счастья "остаться собой". ("Я унес Россию", т.3 – "Россия в Америке")
        Согласится, возможно, и Ирина Машинская. "Мы спокоен, мы свободен, мы спокоен, наконец" – вот её комфорт голого человека на голой земле. 10 лет назад за океаном была оставлена цельная поэтическая жизнь. Привычному плетению кружев "вечного" настал конец, надо было выживать в "оголенном мире" (замечательное эссе с таким названием участвовало в конкурсе "Русская Америка" в категории non-fiction). И вот прорезалось:

Не сумев на чужом – не умею сказать на родном.
Эти брызги в окно, эта музыка вся об одном.
Я ныряю, хоть знаю, что там ничего не растет –
разве дождь просочится да поезд внезапный пройдет.

Разве дождик пройдет по карнизам, как в фильме немой,
по музейному миру, где вещи лежат – по одной.
Только это – да насыпь с травою горячей, густой
мы на дно унесем: нам знаком ее цвет городской.

Потому что, сказать не сумев, мы уже не сумеем молчать.
Солнце речи родимой зайдет – мы подкидыша станем качать.

        Стихотворение в литературных кулуарах русского Нью-Йорка именуется "подкидышем", а финальная строка стала негласным (про себя) девизом "гудзонской ноты".
        Если нехитрые музыкальные аналогии дозволены и если Владимир Друк – это рок-пение (то есть, рок-говорение: надо слышать Друка у микрофона!), то Ирина Машинская – джаз. Аналогия рождена моим теплым чувством к "cool jazz" с его благородством звука, несентиментальностью. В неменьшей степени – ритмическим богатством поэзии Машинской. На конкурсе Ирина исполнила десять интонационно очень разных вариаций на тему с пронзительной нотой уже в названии: "Потому что мы здесь". Конкретным "здесь и сейчас" названа каждая вещь сборника: "АВТОБУС. NEWARK, NJ"; "К ПОЕЗДУ. БЛЮЗ ПЕШЕГО ХОДА. FAIR LAWN, NJ"; "С ПОЕЗДА. RADBURN STATION. FAIR LAWN, NJ", "КОНЕЦ СВЕТА. FAIR LAWN, NJ" и др. Интенсивная подтекстовость фразы выводит all that jazz на уровень, далекий от легкой музыки.
        Особенно хорош блюз "BLUES. Rt. 95", мастерски воспроизводящий характерный долгий звук блюзовой фразы и всю его ауру – двуголосие печали и стоицизма. Долгота звука здесь имеет своим источником не только музыкальный жанр, но и бесконечный конвейер скоростного шоссе, кошмара Rt. 95. Клаустрофобия автомобильной цивилизации – "вертухаи неподвижно за рулем, как с карабином" – прорезает металлической нотой "синий звук" блюза прежде, чем он сольется с голосом той, чьей памяти – Эллы Фитцджеральд – посвящен этот достойный легендарной джазовой певицы опус.
        А вот "Жизнь в июле", особенно целительная в жуткое американское лето:

        Жук жужжал.
                  А.С.Пушкин

Малознакомые шары
валяются на пыльной грядке,
на нас не падкий дождик редкий
зайдет во двор, расчешет прядки,
ну, понавесит мишуры.

А ты – за Фебом-дураком,
туда-сюда, как заключенный,
и днем, и ночью, кипяченый,
ходи, ходи себе кругом,
цветочной пылью золоченый,

раз угораздило на юг.
Земля родит, как помешалась!
Все, что в суглинок помещалось,
наружу выперло, мой друг,
все вылезло, любая шалость –

бежал на север мой конек,
и вот на юге мой каурка –
хоть косточка тебе, хоть шкурка:
тут деревом растет пенек,
там – весь курильщик из окурка

как витязь, лезет. Жук жужжит.
Трава растет – её пинали.
Ваш друг под соснами в пенале,
Как вечное перо, лежит.
Тарелка плавает в канале.

"...там – весь курильщик из окурка, как витязь, лезет..." – обаятельно, по-моему; такого и совсем другого – но всегда не бойкого – обаяния в этом строгом мастере немало. И всё меньше, по счастью, затемнений ради затемнений (а в поэзии сейчас – мирное время).
        Машинская работает очень живо, причем набирает и набирает обороты (не успела выйти её книга "Стихотворения" и попасть в длинный лист Ап. Григорьева, как готова другая и явно "нотой выше"). О выживании этого поэта давно уже речь не идет, он – она – давно уже свободно плавает в современности русской поэзии, и если говорить о своем вкладе, то можно отметить – личность, несмотря на – или, напротив, смотря на – повсеместный размыв понятия, выживание личности через выживание языка – не столько личного, сколько именно личностного.
        Эмигрантский вектор поэзии Машинской ориентирован на сближение чужого и родного, на обретение дома, на простодушную любовь к новой земле. Машинская хватается за любую соломинку, за крыло любой взлетающей утки (водоплавающих птиц немерено в гудзонских окрестностях.) и даже за руль бездушного автомобиля ("Я примерзшую дверцу открою и холодное сердце включу".) Используется любая возможность любви, а Америка, как известно, страна возможностей (a country of opportunities), пиши – не хочу!



Вернуться на страницу
"Авторские проекты"
Индекс
"Литературного дневника"
Подписаться на рассылку
информации об обновлении страницы

Copyright © 1999-2002 "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru

Яндекс цитирования
Баннер Баннер ╚Литературного дневника╩ - не хотите поставить?