Сергей СОЛОУХ

САМАЯ МЕРЗКАЯ ЧАСТЬ ТЕЛА

Книжка-раскраска

      [Роман].
      СПб.: Геликон Плюс, 2004.
      ISBN 5-93682-153-6
      256 c.



Начало романа

БРОВИ


            В понедельник только кошки родятся. Серые фигу́шки по рубль десять. И весь вторник в ушах мяуканье стоит. А четверг – день порхающих и беззаботных, синиц в веселых сарафанах. Пристроишься за ним и на одной ножке в пятницу. А там уже хоть колесом ходи, хоть стой на голове.
            Валера Додд едва не стала студенткой биофака. Знает.
            То есть, имеет право недоумевать, откуда воронье? Сентябрьские звуки в мае? Даже в просушенном, прогретом, солнцем продезинфицированном Трансагентстве нельзя спокойно постоять у расписания автобусов. Доброжелатель обязательно в затылок каркнет:
            – Ну, здравствуй, здравствуй.
            А начинался день прекрасно. Пусть не сачком и обручем, зато ведерком. Оцинкованным, десятилитровым.
            В половине шестого Валерку, нечесаную, но трезвую и праведную, поднял отец. Вернулся.
            Тирлим-бом-бом.
            Такой у Валерии Николаевны папка. Ключом никогда не пользуется. В сером подъездном киселе не дышит. Трамвайной медью не звякает. Бумажки на пол не роняет. Все звуки у него простые, громкие, понятные.
            Отпирай, голуба! Я пришел. Молока нема, зато руки не пустые.
            Дней пять тому назад Николай Петрович собрался и уехал. Это у него запросто. Полжизни человек провел в лесу – решенья принимает махом. Если тянет товарища проведать, речку Дерсу промерить резиновыми сапогами, значит, натура требует, закон природы. Ружье на спину и вперед.
            Порох отсыревать не должен, а капсуля ржаветь.
            Но вот вернулся. И вовсе не так, как мог бы, после недели в заказнике у друга егеря. Не с мешком лосиной печени, не с парой тетеревов, а с чужим ведром.
            – Держи, – дочурке протянул железное, накрытое старой штормовкой. А под линялой парусиной – рыба! Акула, кит – серьезная такая щучка. Уснула, рот открыт – зубов не сосчитаешь.
            День начался славно. С ухи, с отцовских прибауток. И обещал так и катить, шустрить воробышком, чирикнуть здесь, чирикнуть там, в зените кувыркнуться, ужин украсть у голубей, с небес спикировать в кусты вечерних светлячков, и там запеть.
            Дискотекой грохнуть. Специальной гостье, редактору-стажеру, честь отдать фанфарами и трубами, фонтаном, фейерверком.
            День намечался быстрый и красивый у девушки Валеры, у славной крали в сорочке с пуговками и вельветовой юбке. Но не сложился.
            Моргнул свиными зенками начальника, и.о., Олега Анатольевича Курбатова, и растянулся жабьей пастью двоюродной сестры, Анастасии Савельевны Синенко.
            Вот гадство!
            Да нет, скорее скотство. Ни за что не сойти Олегу Анатольевичу за пресмыкающееся – холодный деликатес. Стать колхозная, брови совхозные и кооперативный запах "Шипра". Само здоровье и доска почета.
            Уже второй месяц командует, заведует делами телерадиокомитета. Исполняет обязанности валериного благодетеля – Альберта Алексеевича Печенина.
            Да, жил человек. Носил несвежие, но непременно светлые сорочки, заколку с камешком, на пальце – деталь от крантика водопроводного и графские запонки. Ногти не стриг. О творчестве любил порассуждать и об упадке киноискусства. А еще взял на работу дочь скорняка Валерку Додд. Зла никому не делал, настроения не портил, только воздух. Потел, как три коня, и грех заливал парфёном фабрики "Свобода".
            Обычный человек. В один апрельский понедельник пошел сделать заурядный черно-белый рентгеновский снимок. Без завтрака ушел и не вернулся.
            На пару минут буквально заскочил. Пижаму взял, носки и мыло. Любимую двустволку вытащил из шкафа, но заряжать не стал. Погладил и снова зачехлил. Хотел стопарик "русской" накатить, а хватанул полный стакан и на столе пустой оставил. Захлопнул дверь, соседям ключ отдал и в хирургическое отделение. По лужам. Не оборачиваясь, не оглядываясь.
            Там был довольно скоро прооперирован, и, говорят, удачно. Уже ходил по коридору в фетровых шлепанцах, курил тайком под лестницей, но киноведом и ответственным товарищем себя еще не ощущал. Не чувствовал. Пока только простым метеорологом, ведь жил словно под флюгером, под ветряком – прогнозами, температурой и давлением.
            Сыр в масле тем временем катал Олег Курбатов. Хозяйствовал. Большой, землистый, влажный, как казенный лен. Перина, подушка и матрац. Зам.
            Давно он подбирался к Лере. Бил клинья, удочки закидывал. В день Красной армии плясал, ломался перед лапушкой, мел галстуком. Восьмого марта с противоположной от Минздрава стороны заходил. Соблазнял номенклатурным "Салемом". Извел полпачки. Широкий пиджачок, шерсть эдинбургскую устряпал пеплом. И хоть бы что.
            Улыбка, взгляд – все было правильным, все обещало понимание. Контакт и зажиганье. Но каждый раз не с той оказывался. Никакой тебе эстетики и красоты в берлоге холостяцкой. Одна лишь физкультура.
            Спасибо, люди помогли. Не бросили. Коллектив. Спаянный, женский. Невзлюбил, не принял Валерию Николаевну Додд.
            С самого первого дня отнесся настороженно, а год прошел, и только одного желал – исторгнуть, избавиться, забыть. Анюта-машинистка, как и положено правофланговой, барабанщице, первой забила тревогу. Глаз у нее наметанный, опыт побольше, чем у всего отдела "социально-бытовых проблем", а нюх собачий. Мгновенно сообразила, отчего на рыле мыло. А брови Олега Анатольевича так и сигают через переносицу. Котяра, с рук ест и тут же бочком пристраивается к чужой лодыжке.
            Беда.
            Но что гораздо хуже – коллеги из сердца вырвали. Корреспонденты и младшие редактора, имевшие, в отличие от Ани из приемной, с товарищем Курбатовым контакты сугубо производственного характера. Красивые, хорошие, тоже из списков вычеркнули. Все, дружно, разом ополчились на веселую Валеру. Увы, даже высшее образование не выручает, когда вдруг выясняется такое. С приходом длинноногой выдерги единственным местом в телерадиокомитете, где мужчина может кофе угоститься или "ТУ" стрельнуть, оказалась редакция программ для учащейся молодежи и юношества.
            И уж совсем грустно, что подвела черту, поставила точку в деле Додд В.Н. ее наставница и покровительница, мамаша многодетная, Кира Венедиктовна Мирская. Додумалась! Единственный, быть может, за всю историю южносибирского телерадиовещания звездный шанс кому был отдан? Предоставлен? Валерке. Смазливой уличной шалаболке. Ни диплома, ни опыта, без года неделя воду кипятит за Кириной спиной, и вот уже, пожалуйста, ведущая. И не "Сельского часа" или "На стройках пятилетки", нет, самой главной передачи сезона, да что сезона, года, века – "Студия Диско".
            Прикончить тварь. Нож в сердце ей и пулю в лоб.
            А, впрочем, отпечатков пальцев нет. Ни слез, ни капель крови. Даже графологическую экспертизу не сделаешь. На пишмашинке отпечатано письмо, пришло обычной почтой, штемпель круглый, бумага белая стандартного формата, сама расправилась на сгибах и в папочку. В зеленую, что на столе у товарища Курбатова. Под первоклассный дерматин с золотом буковок "Участнику XXII областной конференции". Лежит в тепле и даже не шуршит, ждет, когда же, наконец, мелькнет на том конце глухого коридора знакомый свитерок и синие джинсы.
            Есть. Прибыла.
            – Алло, Валерия Николаевна... здравствуйте, да... да... пожалуйста, ко мне зайдите... жду...
            Жирное солнце пялилось в окно кабинета. Всей жаркой мордой норовило влезть. Свое, не подведет. Из-за плеча выглядывает. Ты видишь собеседника, а он тебя нет. Весна!
            – Доброе утро!
            – Доброе, доброе... Валерия Николаевна... прошу, прошу...
            Муха снялась с плафона настольной лампы, села на желтый линолеум и вышла. Не крылышками, а ножками рисуя. Удалилась из кабинета скорым шагом. Утекла в узкую щелку между полом и дверью. Деликатная какая. Олег Анатольевич никогда таким не был.
            Он всегда был шумным и назойливым. Но в юности это ему помогало, большому, мягкому, в родинках и ямочках. А еще стишки. Ну да.

          Телеграмма уж готова,
          Ни одной в ней запятой,
          В ней всего четыре слова,
          Мама я хочу домой.

            Студентом филфака он глаза не прятал. Наоборот, светился посаженными близко, лучился махонькими. И пропадал в походах, лыжных и пеших. Жил в Поднебесных Зубьях, у синих костров, где белая крупа на ветках и черный чай в алюминиевой кружке.

          Милая моя, солнышко лесное,
          Где, в каких краях, встретишься со мною?

            Тренькал на семиструнной. Не расставался с инструментом, и потому в его большом двуспальном стеганом мешке иной раз пахло ландышами. Весенним девичьим теплом. Одна беда: даже когда все разрешали, где его петушок зерно клевал – Олег мог только гадать. Действительно в святая святых допущен был, а может быть, всего лишь между коленок или в кулачок?
            В общем, слышимость была, а видимости никакой и перспективы. Лишь собственные бедра шире плеч и брюки пятьдесят четвертого размера.
            Но не сломался. Принял верное решенье, и сразу, тут же, попер один верняк. Полтора года покантовался без ласки и любви в отделе спортивных передач, а потом свои же, институтские позвали, и ушел в райком.
            Вот уже где бесцеремонность и горлопанство на крыльях понесли. Отцвел анапест, как экзема. И красота цельномолочная открылась вместе с уставом ВЛКСМ. Не нужно помнить рифмы и аккорды. Не то чтобы гармония, не обязательна простая связь слов в предложении. Лишь бы четко, решительно и в точку. Подняли руки, и резолюция прошла.
            А дальше – демократический централизм. Инструктору положены секретари первичек, а завотделом – уже инструктора́. Чем шире и краснее галстук, тем просто больше преданности, обожания, и равномернее сопенье перед коротким выстрелом в упор. Всегда в десятку и только боевыми.
            Хоть каждый день естественным отбором наслаждайся. Во всем диапазоне от худосочности хрустальной до самоварной полногрудости. И столь обильно было прекрасное и сладкое разнообразие, что глазки Олега Анатольевича моргали, моргали и закрылись. Дверными стали дырочками, танковыми щелочками. Поэтому, наверно, оступился. Ошибку сделал. Промах.
            Обидно. Какие горизонты открывались! Из маленького дома уже был взят в большой. На главную площадь два месяца к восьми, как штык, ходил. И вдруг старший товарищ к себе зовет и безнадежно качает партийной сединой:
            – Не срослось.
            Делать нечего, Олег Анатольевич! Сдал малиновый пропуск, достал из шкафа синие пединститутские корочки и вернулся на телевидение. Пошел работать по специальности. А тут без изменений. После редакционных совещаний в баню не приглашают. Пузырик белой не гарантирует успеха. Короче, все по-прежнему, хочешь хорея – нужен ямб. А где его возьмешь, когда уже совсем большой и потный, к тому же старые куплеты про "бровку и Петровку" позабыл. Попробовал тряхнуть стариной, зажечь моргала, плошками блеснуть. На Новый год даже гитарку в руки взял, но ландышами не запахло, только в сортире винегретом.
            Печаль и грусть на фоне ограниченного административного ресурса. Смотреть не на что. Стучит по клавишам голубенькими пальцами. Тут плоско. Здесь квадратно. И зубы разные. Не вставлены, а всыпаны в маленький ротик. Шестопаловский частокол. А проблем... проблем, как со всей комсомольской организацией азотно-тукового завода.
            – Олег, ну поговори с Печениным. От этой чугунки-"Украины" даже вышка на улице трясется. Пусть купит электрическую.
            Но теперь все. В резерв, подруга фронтовая. Хорошего помаленьку. Вот, на́ талончик в стол заказов. Чайку попей, покушай карбоната. Весь твой. А у меня дела. Работа. Кадровый вопрос.
            – Присаживайтесь, Валерия Николаевна. Чем занимаетесь? Как ваша новая передача? Готовите материал? Проблемы, трудности? – Две черных гусеницы ползали над ягодками глазок Олега Анатольевича. То выгибали спинки, то вытягивали. Сейчас вспорхнут стрекозами? Цветными бабочками обернутся? Или подохнут на блюдце рожи? – Кира Венедиктовна о вас высокого мнения.
            – Да?
            Форточка над головой товарища Курбатова открыта. Но вольный воздух не хочет течь в куб кабинета. Так, видимо, задумал архитектор, так понимал преемственность и неизменность. Начальство телерадиокомитета должно подванивать. Разить подмышками. Нежной подпалиной промежности. Советским сыром, сайрой, сельдереем. И стылым пеплом и московским одеколоном.
            Труба!
            – Да, Кира Венедиктовна в вас верит, и мы, как видите, ее заявку рассмотрев, одобрив, определенные надежды связывали с вами... Конечно... но...
            И тут внезапно подвижный эпителий отвердел. Опало тесто, и только пара темных дырок по обе стороны исчезнувшего носа нарушала суровое однообразие физиономии начальника.
            – Ситуация внезапно осложнилась... Да, собственно, ознакомьтесь...
            И белая капустница, прямоугольный лист бумаги вылетел из папки. На свет явился. Затрепетал и ткнулся Лере в руки. Не напрасно куколки мохнатые хвостами били над переносицей исполняющего обязанности.
            – Это копия, – любезно сообщил Олег Анатольевич. Предупредил. Предостерег. Напомнил о пере и топоре.
            "моральный облик означенной ведущей... какой пример извлечь для молодежи... еще восьмого класса ученицей будучи... и по наклонной плоскости катясь... в угаре ежедневного разврата... теряя облик человеческий... дух разложения и тлена... без сожаленья указать не дверь."
            Вот как! Опять взошли озимые! Подснежники пробились. Какое поле урожайное. Всю жизнь хоть ведрами таскай, хоть ложками греби. Но есть и новости, мичуринцы не дремлют. Побеги свежие, кудрявые листочки. "в нетрезвом виде... во хмелю... в вине и водке утопив последние остатки совести и чести..."
            Что ж, трудимся. Кирпичик к кирпичу кладем.
            – Некрасивая история... Очень некрасивая. – Мягкие пальцы сального мужчины сошлись над столом, склеились, и получилась крыша. Домик для енотика.
            – Что, заявление писать? – Темная прядь волос упала на гладкий леркин лоб. Но тут же легким и неподражаемым движением была отброшена за ухо.
            – Ну, нет... зачем же... так сразу... – Волна прошла по блюдцу с серой кашей, по круглой репе товарища Курбатова. Носишко всплыл. Отпочковались щеки, и губы вылезли. Проклюнулись мокрой улыбкой.
            – Зачем рубить с плеча? Я думаю... мне кажется... вы сумеете, конечно, доказать... то есть найдете способ опровергнуть эти...
            Тут бывший идеолог замялся. Он очень много знал синонимов для словосочетанья "гнусное вранье". Хотел получше выбрать, со смыслом, со значеньем. Знак даже, может быть, хотел подать.
            – Эээ... сведения... ммм... факты, скажем так... Вы девушка красивая, неглупая... я думаю, совсем уж безысходных положений не бывает... Да... И если что... – Ветчинный кружок солнца закатился за маленькую тучку, и вдруг открылись глазки Олега Анатольевича, два желтых леденца. – И если что... звоните прямо мне домой... вот телефончик... очень простой... легко запомнить, но я вам записал... звоните, подумаем... прикинем вместе варианты... найдем...
            И не окончил фразы. Вдруг понял, что уловила. Мысль ухватила. Просекла. Ну, и прекрасненько. Улыбка осталась на лице, а брови вытянулись в ниточку. Все электричество ушло на освещение зубов.
            Урод! Козел! Дерьмо!
            Исчезнуть, скрыться, улететь, уехать.
            Так думала Валера Додд. Сидела перед пыльными бумагами, смотрела на давно остывший кофе. Человечек из скрепок и пластилина висел над столом Киры на лапке настольной лампы, тихонечко позвякивал. Привет из детства.
            Конечно! Пока передают салюты из пионерской синевы, где даже скот Олег Курбатов всего лишь сдобный колобок, пузан с короткой челкой, надо валить. Пока какой-то странный свет влечет, необъяснимым смыслом наполняет день, мешает влиться в стройные ряды, залить шары и оторваться, надо линять. Пока еще имеешь право всей Лерой навалиться, прижать к подушке, ладони запустить в мальчишеские лохмы и прямо в ухо прошептать:
            – Давай поженимся, давай, мой милый!
            Надо им пользоваться! Надо...
            В черном шнуре бежит желтое электричество и пытается с разгона свалить зеленую пластмассу аппарата со стола.
            – Валера, вы не забыли, сегодня вечером клуб Горного устраивает показательную дискотеку?
            – Да-да, я помню, Кира Венедиктовна. А у вас что-то случилось дома? Вы сегодня будете?
            – Нет, Валера, нет. Андрюшу все-таки снова кладут в больницу на обследование, так что сегодня там без меня управляйтесь, а вечером давайте встретимся на остановке.
            – Хорошо.
            – Начало в девятнадцать тридцать?
            – Отлично, значит, ровно в семь у Искитимского моста.
            Отбой.
            Похоже, Кира пока не в курсе. Не окунулась в щи, не знает новостей. А может быть, у этой миски только пара ложек? Семейный ужин на двоих, без провожатых и свидетелей? Конечно!
            Валера встает, к окну подходит и решает, что в Томске купит и обязательно пришлет уроду, товарищу Курбатову, открытку из кулинарной серии "Холодный поросенок с хреном".
            А Кире? А не сказать ли Кире правду? Впервые в жизни кому-то не кончик языка, а душу приоткрыть, на пробу? Пустить, как гальку блинчиком через протоку, а вдруг доскачет до другого берега? А вдруг, действительно, на свете бывают слезы и любовь?
            Короче, постановили. Если завтра уехать первым автобусом, то к третьей паре уже будешь там. Главное успеть до звонка. Напротив двери встать и так, чтоб уже не пыхтеть от быстрого бега, щеками не сверкать. Просто стоять, ждать и улыбаться. Грянет звонок, толпа повалит из пахнущей столетней правотой аудитории. Посыплются тела и голоса, и только пара глаз, только одна, замрет и округлится.
            – Привет! Не ждал? Пойдем!
            – Куда угодно. В сад на скамейку, на чердак, а можно прямо здесь...
            – Валера...
            – Я...
            На лестнице Валерия Николаевна столкнулась с Анютой-секретаршей. Лицо борца за собственное счастье и здоровый быт светилось жизнью:
            – Салют, – как можно шире улыбнулась Лера. Отлично. Так держать. А если передержишь, то пурген в аптеках без рецепта.
            У турникета в проходной, везет, столкнулась с еще одной воительницей. Елена Бородатых – разведчик из соседнего отдела. Глаза не закрываются, вся кожа стянута к затылку и перехвачена резиночкой у корня жиденького хвостика.
            Ей тоже счастья пожелала. Шампунь "Арбат" для укрепления волос. Была щедра, как королева, Валерка Додд.
            – Всего.
            Автобус номер девять, словно свой личный автотранспорт, стоял и ждал у козырька конечной остановки. Поехали. Вперед. Мимо витрин и тополей, котов, собак и голубей. Мимо торговцев прошлогодними орехами и молодой колбой, похожей на перья зеленой и неуловимой сибирской птицы счастья. В рай отцветающей черемухи школьных дворов и закипающего битума асфальтовых чанов. От весны к лету. Полный ход.
            Хорошо ей стало, и только одного не понимала Лера, почему так долго? Так много времени потрачено впустую. И что же ей мешало, не дожидаясь приглашения и.о., иа, иу, бумаги с полем для зубьев дырокола, сорваться, всех послать, оставить с носом, с ухом, c безжизненным и мелким хрящиком на полшестого. Дура ты, Лера! Ну, это уж само собой.
            В половине четвертого она уже шла вдоль трамвайных путей, параллельно жухлому и пыльному газону. Птицы знакомились, беспечно флиртовали, шумно обменивались телефонами и адресами на столбиках бесконечного кирпичного забора завода "Электромашина". В лучах майского, полужидкого от перегрева солнца, немытые окна Трансагентства казались оловянными.
            Валера направлялась к прокаленному, прожаренному учреждению и с профилактической целью ела мороженое. Эскимо за двадцать две копейки. Она готовилась стоически перенести сорок минут очереди в кассу. Но оказалось, что ей уготовано испытание не термолизом и гипоксией. Вовсе нет. Девочку в красивом свитерке и синих джинсах поджидает родственница. Знакомый голос, тембр лобзика из-за спины.
            – Ты еще здесь?
            Стася! Ну, что за прелесть. Заносчивая и самовлюбленная кузина. Студентка библиотечного факультета Южносибирского института культуры.
            Вот ведь как. Не день, а картина Айвазовского. Мотает беспардонный океан весны от черных неисчерпаемых глубин порока к унылой пресноводной луже абсолютной добродетели.
            Анастасия Синенко, морально устойчивое существо, высоконравственный организм, катящиеся вниз приветствуют тебя, и смотрят весело, и нагло ухмыляются.
            Что скажешь?
            Нехорошо. Неправильно. Все-таки сестры. Родная кровь. По желтым иглам старых сосен носились босиком, в одно лукошко землянику собирались, плескались, как две рыбки, в шестопаловских прудах и дружно пили молоко в низенькой горнице. Ведь было. Еще бы! А вот теперь стоят друг перед другом, прищурились. Беда. Валерка еще хоть улыбается, а Стася – прямо комиссар на бронепоезде. Сейчас возьмет и стрельнет.
            Теперь смешно, а года два назад Валера ждала. Даже радовалась. Интересно было, как заживет, устроится новоявленная студентка в большом городе с иллюминацией и фонарями. Себя вспоминала давнюю, малолетнюю кулему, таежную бандитку. Конечно, с этой кочергой очкастой не равняла, но все-таки симпатию испытывала, ну и, конечно, какое-нибудь занятное преображение надеялась увидеть, засвидетельствовать.
            Как оказалось – из стрекозы в лягушку, жабу, крысу, грымзу. Короче, не стоило очочки протирать по случаю такой метаморфозы.
            Между прочим, когда Валера из Томска возвращалась, то думала, что Стася дверь откроет, а не отец в нестиранной тельняшке. Действительно, где еще сестренке жить, как не в пустующей неделями квартире? Особенно зимой. Горячий пятак приложил к замерзшему стеклу и первым узнаешь, что во дворе "Книжного мира" разгружают коричневый контейнер с разумным, добрым, вечным. Ну, чем не место для будущего библиотекаря?
            – Не, забоялась, что меня кормить придется, – папаша, как всегда, тень на плетень не наводил и не печалился. – Да и ближе вроде ей там. Через дорогу от общежития институт.
            Просто не стало материнских коротких реплик и быстрых взглядов, а в собственном сердце у Стаси даже на донышке и грамма не оказалось доддовской бражки. Один только студеный синенковский обрат. Средство от кашля. Клопомор.
            Ну, еще бы! Дочь героического бригадира Савелия Синенко. Погиб на лесосеке в лютую зиму шестьдесят третьего. Звучит? Конечно. Известно, какую и куда линию продолжить. А у Валерки что? Лесные ночи да луна. Начало где, и то не ясно.
            Короче, если что-то и было общее, то, извините, в силу детской недееспособности. А в новой, уже городской жизни Стася не собиралась пачкаться. И ладно. Приветы от тетки передавала раз в два месяца, и молодец. Делала вид. Не подводила.
            До марта. В марте этого года столкнулись сестры в "Льдинке", и дальше одни черные глаза. Ни одной точки соприкосновения. И почему их, таких правильных и яснооких, сюда тянет? Загадка, думала Валера, тайна идейно-зрелого сознания. Наверное, чтобы праведного гнева огонь в душе не гас. Жег все приличные места, от края юбки и до пяток. Не ниже и не выше. Звал только вперед. Да. Точно.
            Так или иначе, но симпатичные студентки, натуры поэтические, для невинного торжества, именин с пуншем и мороженым, выбрали совершенно неподходящее, неприспособленное место. Гнилое. Второй этаж кафе "Льдинка". Суббота. Двадцать тридцать. На третьем этаже вот-вот начнутся танцы с водкой, а на первым – блевотина с милицией и анашой. Абзац!
            – Значит, вот так ты живешь?
            – Ага!
            И как отрезало. Ни вестей, ни новостей. Даже неизвестно у кого деньги на книжки перед стипендией занимала с той поры. Прокляла. На помойку выбросила. И вдруг, не раньше и не позже, возникла в потной духоте Трансагентства. Схватила за рукав и, не успела Лера в ответ на "здравствуй, здравствуй" что-то буркнуть, дознание начала. Допрос.
            – Ты еще здесь?
            – А где же мне быть?
            – Как где?
            Какая, черт возьми, серьезность. Какое неподражаемое превосходство во всем нелепом облике сестрицы. А в зеркало смотреться хотя бы иногда не пробовала, родимая? Зануда и всезнайка. Ей-Богу, при таком мышином прикиде, цвета мокриц и вшей, даже бухие механизаторы к тебе в клуб не придут. Не станут спрашивать "Как закалялась сталь".
            – Как где? Да, в Томске же, конечно.
            Что? Это вот так мы расхрабрились? Ехидничать надумали, шутки шутить, рыбку за хвост хватать? Не пожалеешь, детка?
            – Это с чего... откуда уверенность такая, солнышко?
            – Тоже мне тайна, да об этом вся Культура только и говорит.
            – О чем?
            – О том, что сын у Ермачихи женится против ее воли.


    Продолжение романа         


Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Солоух

Copyright © 2003 Сергей Солоух
Публикация в Интернете © 2001 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования