Сергей СОЛОУХ

САМАЯ МЕРЗКАЯ ЧАСТЬ ТЕЛА

Книжка-раскраска

      [Роман].
      СПб.: Геликон Плюс, 2004.
      ISBN 5-93682-153-6
      256 c.



Начало романа

РУКИ


            В областном центре есть, конечно, отчаянные молодые люди. Но не всякий из них решится средь бела дня так напугать женщин и голубей. Всю живность на главном проспекте города. Ну, если только Дима Швец-Царев. Сима. Лихой сынок первого секретаря городского комитета ведущей и направляющей общественной организации. Он же племянник генерала из областного управления серых погон и красных околышей.
            Да, так и есть. Дверь видавшей виды, бывавшей в разных переделках, беленькой "копейки" отворяется, и чертик выскакивает. Очаровательная улыбка кренделем на его немыслимо порочной физиономии.
            – Ну, что, – спрашивает Сима и кладет локоть на крышу, на рябую от неухоженности эмаль своей телеги, – попалась, козочка?
            И смех его очень нехорош. Он явно знает больше, чем ему бы следовало. Еще досаднее, что не только он. Много образованных юношей в нашем городе. И ни один не может забыть, за что и как девятиклассницу Валеру Додд из парадно-показательной третьей школы перевели в седьмую обыкновенную.
            Казалось бы, два года минуло. Иные из тех, что были без паспортов, уже и военными билетами обзавелись. Папы и мамы постарались. И все равно словосочетание "аморальное поведение" волнует кровь и будит воображение.
            Вот, например, Дима Швец-Царев чуть было не переехал девушку омской резиной. Так ошалел, разволновался, завидев у края проезжей части длинноногую красулю. Педали перепутал.
            С другой стороны, ну и что? Бывает, и капитаны школьной баскетбольной команды оступаются в период ранней пубертации. Но жизнь, успехи в учебе и работе, примерное поведение освобождают от груза прошлых грехов и ошибок. Безусловно. Вот только поведение не было примерным. К сожалению. Взять хотя бы вчерашнюю безобразную попойку в компании беспутного Симы и закадычных его дружков, братьев Ивановых.
            А всему виной оптический обман. Полуденный солнечный зайчик на дверце почтового ящика. Ощущение чего-то яркого, белого внутри жестяной коробки. Не письмеца в конверте, так записки. Не важно, лишь бы почерк знакомый и милые, привычные слова. Увы, пустота, интерференция, дифракция и аберрация.
            Началась же эта игра света и тьмы в мае позапрошлого года. Примерно в это самое время два года тому назад директор школы со специализированными физико-математическими классами Егор Георгиевич Старопанский оказался в очень неудобной позе членистоногого. Он стоял так, в узком коридоре, соединявшем основной корпус школы, химическую лабораторию и спортзал. Глазом приклеился к обыкновенной замочной скважине. За спиной заслуженного учителя РСФСР томился в роли понятого крепыш-физрук. Андрей Андреич Речко. С другой стороны двери два школьника нежно дышали в унисон. И это мог видеть через холодную дырочку педагог-новатор. Сопели, не ведая греха. На черных матах полутемного спортзала выдающийся десятиклассник, любимец всех физичек и химичек, краса и гордость школы номер три Алеша Ермаков составлял одно живое, подвижное целое с обыкновенной спортсменкой, ученицей девятого "Б" класса Валерой Додд.
            Обзор был хорошим, и директор довольно долго анализировал ситуацию. Пах подмышками, шуршал бровями. Вопя и махая руками, он кинулся в тихую заводь только в момент, когда у детей получилось. Случилось то, что у него самого уже давным-давно не выходило.
            Дверь незапертой оставил Алеша.
            Причем подобная беспечность стала для него привычной сравнительно недавно. С тех, собственно, пор, как в феврале, три месяца тому назад он вставил квартирный ключ в замок школьной двери. Из озорства. Для смеха. Думал, забита, заколочена. Но механизм послушно хрюкнул, и нет преграды. В щелку, в узкую брешь, потек прохладный воздух из спортзала.
            Так великие открытия и делаются. Стоишь в тесном замкнутом переходе, слегка одуревший от спецэффектов только что тобою сделанных химических опытов. За одной, дальней, дверью – дежурная вечерняя швабра увлажняет коридорный линолеум, за другой, ближней, всегда закрытой, гулко стучит оранжевая резина о дерево и пластик. Рука сама собой перебирает в кармане связку домашних ключей, и мысль "а почему бы и нет" – является сама собой. Чик, чик, и словно только этого природа и ждала.
            А с той стороны тренировались, постигали премудрости игры американских негров. Но не все, далеко не все дубили кожу пальцев и разминали икроножные мышцы. Бомбардир номер один, капитан школьной команды Валера Додд и ее подруга-одноклассница, весьма посредственный левый крайний второго состава, Ирка Малюта валялись на матах в маленьком аппендиксе у двери в никуда. Они болтали. Вернее, Малюта тараторила, не умолкая.
            Уже в ту пору перипетии ее романа с подлецом Симкой Швец-Царевым требовали пера и если не шпаги, то, по крайней мере, бритвы. Итак, девчонки были увлечены и не сразу заметили, что, вообще говоря, уже не одни. Из непостижимым образом открывшегося дверного проема на них смотрели. Отчаянно, обоими глазами, пялился отличник.
            Кстати, причина его остолбенения понятна, не каждый день в семнадцать лет удается полюбоваться на эталонные нижние конечности прекрасной половины человечества да еще со столь близко расстояния. Другое дело, девицы, оторви да выбрось, они-то почему не шуганули немедленно нахала соответствующим месту и времени словцом?
            А тоже обалдели. В уголке рта примерного во всех отношениях мальчика торчала, немыслимая, невозможная, абсолютно недопустимая сигарета.
            Во!
            Но, конечно, первым очнулся самый сознательный. Чудесным румянцем вспыхнули щеки Алексея.
            – Пардон, – пробормотал он и быстро притворил волшебную дверь.
            Но смыться просто так ему не дали. В конце концов, не за красивые глаза и выдающиеся формы ключевых игроков получала медали и призы девичья баскетбольная сборная школы номер три. Прыжок Валеры Додд был по-чемпионски стремителен.
            Конечно, в дверь постучали. В тот самый момент, когда ключ уже сделал пол-оборота, Алеша Ермаков услышал торопливую морзянку. Бородка встретилася со шпеньком, но не успела привести в действие запорный механизм.
            Несколько секунд мальчишка колебался, то есть не мог решиться. Не был готов сделать, без подготовки совершить самую непростительную ошибку своей юности. Однако требовательный код повторился, и Леша сдался.
            – Чего? – спросил он, вновь в свой сумрачный закуток пуская свет. Озон огромного спортзала.
            – А это... – на него посмотрели глаза, каких он никогда не видел, да и не чаял даже увидеть наяву.
            – Ну, дай, – молвили губы, такие близкие и алые, – дай-ка разочек дернуть.
            И ведь из года в год твердил товарищ Старопанский коллегам из ГорОНО, что нужно сделать его школу из экспериментальной чисто физико-математической. Не держать под одной крышей помойку и парнас. Все никак не доходило. Вот вам, пожалуйста, теперь любуйтесь, результат.
            То есть, Алексея Ермакова, так обидно сгоревшего кандидата на золотую медаль, он вовсе не осуждал. Нет. Был деликатен, отнесся с пониманием к ситуации. И тем не менее не менее, Галина Александровна, мама Леши, интеллигентная женщина, кандидат исторических наук, доцент, лектор общества "Знание", пропагандист, пыталась. Дома. Ударить сына по лицу.
            Причем кулаком и в нос. Неоднократно. Сухой, но очень крепкой рукой. Рассвирепела. Обычно она предпочитала открытой ладонью с размаху по уху. Ей вообще нравилось бить людей по голове. Такая особенность обмена веществ в ее организме. Что-то там неверно сублимировалось, дистиллировалось в сером веществе младшей дочки полковника Обьлага Воронихина, и в трудную минуту только одно могло утешить взрослую женщину – гримаса боли на родном лице.
            А если за неудержимым позывом не следовало немедленное действие, то начиналась неконтролируемая постыдная истерика. Правда, беда такая случалась в жизни Галины Александровны лишь дважды.
            Первый раз у гроба отца, так гнусно, подло бросившего ее, любимицу, младшенькую. Отдавшего дитятко на произвол чужих людей. А второй раз в ту самую минуту, когда ее собственный сынок, всегда покорно подставлявший щеки, сначала увернулся, а затем длинными пальцами в смешных чернильных точках неожиданно ловко поймал ее запястья. Поймал и смог удержать на некотором расстоянии от себя.
            Поскольку валерианку на сей раз капать было некому, воспитательная беседа сама собой перешла в малоубедительную фазу невероятно унизительных воплей и конвульсий.
            В отличие от мамы совращенного, папа прелюбодейки подобным сомнительного свойства испытаниям не стал подвергать свою нервную систему. Хотя товарищ директор и завуч с мартовской фамилией Шкотова два часа изо всех сил пытались пробудить в нем патриархально-первобытные инстинкты. Безуспешно. Но, впрочем, такова уж доля школьного работника низового звена. От детей – понос, от родителей – золотуха. Всего себя отдай людям, даже если это и не гигиенично.
            Дома, застав готовую к чему угодно Леру в кухне, Николай Петрович довольно долго изучал булькающее содержимое утятницы и остался доволен, только посоветовал подбавить моркови:
            – Подливка будет слаще, Валя.
            После столь не свойственного ему вмешательства в область кулинарии и домоводства, папаша Додд сделал совсем уже необычную вещь. Пошел в комнату, зажег моргающий глаз телевизора "Березка", но не лег перед ним на диван, а вытащил из тумбочки скатерть и сам накрыл праздничным льном стол. На середину чистого круга он установил бутылку "Десертного розового" и к ней присовокупил не свой кривой стаканчик, а два зеленых свадебных бокала.
            За ужином Николай Петрович рассказывал исключительно о новых карабинах и старых снегоходах, и вовсе не жалел, что дочку явно впервые заставил испытать и легкое отвращение, и приятное недоумение, и движений смешную неловкость, и неодолимую сладость дурацкой зевоты.
            Утром он кратко, как бы между прочим, сообщил своей Валюхе, что учебный год для нее закончился на две недели раньше срока. Новый начнется в сентябре, но "не в этой твоей третьей, флаги вешать некуда", а в обыкновенной седьмой школе. Кроме того, сегодня после часа на своем агрономском бобике заедет дядя Вася и увезет на все лето к тете Даше. Сельской учительнице, двоюродной сестре круглоголовых Доддов. Снова пожить у леса и реки, возле которых Лера провела семь первых лет своей веселой жизни.
            – Если чего-нибудь забудешь, плакать не надо, – сказал на прощание, – дядя Вася завернет в начале июне, а я в конце.
            В общем, и в двадцать пять у Коли Додда во всем была полная ясность, и в сорок пять ни одной тучки на горизонте не появилось.
            Чего нельзя сказать о Стасе. Молочную сестру Валерии Николаевны Додд, шестнадцатилетнюю дочку тети Даши одолевали сомнения и мучили вопросы. Ну, разве так бывает:
            – А он мне, знаешь, что говорит? Говорит, так совершенно серьезно, я Маугли, зверек, волчонок!
            – Ну, а ты, ты-то что ответила? – строго ведет допрос Стася, и в стеклах ее серьезных очков, единственных в семье, двойное отражение Валеры, стопроцентный контроль.
            – А ничего. Сказала, что я черная кошка, мяу.
            Все это, определенно, требует проверки. Просто совершенно не похоже на правду. Какой-то феномен, красавец, умница, будущий ученый – и Лерка, "зараза чертова", как любит, не слишком церемонясь, выражаться мать. Нет, пока сама не увижу, ни за что не поверю.
            И ведь могла. Но судьба распорядилась по-другому. За два или три дня до того, как из рейсового автобуса, смущенно улыбаясь, вышел уже студент биологического факультета Томского государственного университета Алеша Ермаков, недоверчивую девочку Стасю сосед увез в райцентр. Там ей без долгих разговоров оттяпали аппендикс. Вырезали. Жара. Кишки и те наружу рвутся.
            Лешка приехал днем. Прикатил на кремовом ПАЗике с красной пионерской полосой, у сельсовета вышел. Спрыгнул в обглоданную зелень обочины и, что скажете, простое совпадение? хе-хе, на другой стороне улицы, прямо перед собой, на крыльце сельпо увидел свою милую. Она его ждала. Правда, не с васильками, а с банкой болгарского сливового компота. Единственного деликатеса на полках таежного потребсоюза. Впрочем, предлагалось еще мыло земляничное, но его, как известно, много не съешь.
            – Ты?
            – А тебе показалось кто?
            Несчастная "Стюардесса", извлеченная уже было из пачки, отправляется не в рот, а за ухо. Приезжий городской сейчас же становится похож на местного механизатора.
            – Долго плутал?
            – Да, нет. Твой отец все подробно объяснил... Я ему звонил... два раза... Там в универе автомат прямо в холле... Такой, знаешь, за пятнадцать копеек.
            – Нет, не знаю.
            И оба начинаются смеяться, Боже мой, ну конечно, лето, август, бабочки в осоке и птички в небе. Много ли надо для счастья при правильном обмене веществ?
            В общем, не сказал, не стал ничего вспоминать. Оставил при себе. Этот визг, разбудивший струны сестренкиного фортепиано:
            – Подлец!
            Действительно, разве сын обязан докладывать, что мать, лишенная свободы движений, просто плюнула. Плюнула ему в лицо. От всей души, слюной горячей, пузырящейся, как кипяток.
            – Мерзавец, гад! Убирайся вон из моего дома!
            Навесила. Украсила и начала падать. Оседать прямо под ноги мальчика, все еще сжимавшего ее сухие, костяные руки. Конечно, Алексей растерялся, он испугался, он склонился над ней. Стал бормотать, что-то ненужное и совершенно бессмысленное:
            – Мама, мамочка... тебе плохо, мама?
            Но главное, он отпустил ее запястья. Освободил маленькие кисти рук, всегда сухие и белые, как у хирурга. И получил. Лежащему трудно ударить сильно, но зато можно очень, очень звонко.
            – Ненавижу! – процедила женщина, добившись своего. Приподнялась на локотке и быстрым, точным движением завершила эпизод. Заставила все-таки резцы и коренные сына сойтись. Смачно клацнуть.
            Но зачем еще кому-то знать это? Только докторам интересны анатомия и физиология. Просто приехал. Нет смысла копаться в прошлом, когда все, все впереди. А прочие на даче и на югах. Мать, принцесса Светка и отец отчалили на три недели в Кисловодск. А тетя Надя, Надежда Александровна, мамина томская сестра, безвылазно сидит в дачных смородиновых кустах где-то под Колпашево. То есть... Короче, на чем нас так нелепо и безобразно прервали эти идиоты? Ты помнишь, моя славная?
            Самое удивительное, что она помнила. Не забыла. Хранила в сердце и в душе. Вот как. А ведь еще недавно ей это приключение казалось если не шуткой, то шалостью. Ну да. Чудесным озорством, когда сама не знаешь зачем и почему бросаешься к двери и что-то несусветное несешь, и даже делаешь. А просто весело. Ботаника.
            Да, было здорово тихонечко войти в предусмотрительно незапертый коридорчик, на цыпочках прошествовать в лабораторию и замереть. Юркнуть за угол вытяжного шкафа и не дышать. Щекой припасть к стеклу и любоваться тем, как в желтых отсветах спиртовки порхают золотые мальчишеские ресницы.
            Ну, а когда они вскинутся, и большие темные глаза профессора тебя увидят, замершую в укрытии, сделать Зою. Сейчас же, тут же, не задумываясь, показать ему нахальный красный язычок. Острый и длинный.
            А вообще-то ей всегда нравились другие. Грибки боксеры и кони лыжники. Самоуверенные дураки, которых так весело водить за их короткие носы и вокруг собственного пальца. Надо лишь наловчиться, знать, как ненароком не угодить в клещи объятий под лестницей у раздевалки.
            И с ними никогда ни о чем не печалилась Лера. Даже чувства такого не ведала. А вот разлучили ее с тихим мальчиком, из всех искусств, требующих глазомера и физической сноровки, владевшего ну разве только каллиграфией, и загрустила девчонка. Милые забавы сельской оторвы, вроде катания на моторных лодках с сынками трактористов-браконьеров, или ночные прятки в свежих стогах больше не манили. Не вызывали ныне безумного головокружения. И сладкий привкус опасности сменялся очень быстро чесночной отрыжкой переедания. Желудочек уменьшился, и аппетит пропал.
            Так что Стася имела право удивляться и недоумевать. Очкастая зануда, которая тем летом практически лишилась радости полночных погружений в страну героев хороших и разных книг. А что делать, если в половине первого, а то и гораздо раньше, Валерка уже в кровати, лежит и рассуждает:
            – Наверное, сейчас сидит к экзамену готовится... а в холле танцы, так ведь у студентов... но разве его выманишь...
            Как быть? Да, только свет тушить и до свидания.
            Между прочим, грешили. И пастырь детских душ Егор Георгиевич Старопанский, который пару раз употребил словцо "шлюшонка". Вклеил не вполне наробразовское, разъясняя ситуацию, растолковывая классной руководительнице валеркиного девятого "Б" Анне Алексеевне Морилло. И лешкина мать Галина Александровна напрасно утруждала язык и носоглотку. Вводя в курс дела томскую сестру Надежду, отчаянно по фене ботала. Оба ошиблись. Заблуждались. Валерия Николаевна Додд, до встречи с мальчиком Лешей, глупостей не делала. Прожив на свете шестнадцать полных лет, она, бандитка, как-то умудрилась ни разу и не переступить условную черту. Грань, за которой заканчивается компетенция педиатра и начинается гинеколога.
            А случай представлялся, и неоднократно. Однажды не кто-нибудь, а сам Андрей Андреич Речко, любимый тренер и наставник, не смог с природой совладать. И ведь никаких дурных мыслей не было, просто шел с полотенцем на шее и с мыльницей в руке. Спускался по лестнице ночного общежития, насвистывая что-то футбольное. Нормальное дело. Физрук шествует в душ, который, давно уже известно, в дни школьных спартакиад в Новокузнецком доме пионеров работает только под утро, когда все спят.
            Как шел, так с бравым маршем на устах и нырнул в сырую полутьму. А в этой мерцающей полутьме, под шумными струями девичье тело. Опередили, в общем, мужика. Ему бы чертыхнуться, да выйти. А он, зачарованно глядя на чудо, медленно начинает расстегивать молнию своей фасонной олимпийки. Но тут, слава Богу, блестящая русалка сама спешит на помощь одуревшему шкрабу. Глядя ему прямо в глаза, синеокая рыбка Валерка говорит тихо, но очень внятно:
            – Я так сейчас орать начну, Андреич, так заблажаю, что слышно будет даже в Южке.
            Решительная. Да. Очень решительная, не теряется ни на суше, ни на море. Молодец. Ну, а закрывать глаза и смеяться, забавно, но удивительно некстати фыркать, как будто мячик с дырочкой в боку, ее заставил совершенно неспортивный книголюб, первый математик третьей школы:
            – Ты чего, что-то не так?
            – Нет, все замечательно, ты молодец, Алешенька.
            Через неделю пришло время забирать Стасю. Сосед гнал от души. Словно предчувствуя, как будет еле-еле на первой скорости телепаться с порезанной девчонкой в люльке. Всю дорогу до Судженска газульку заворачивал. Хотел, наверное, Алешку в седле проверить. Не вышиб. А до больницы студент не доехал, лишь потому, что у лесоруба никаких проблем со зрением. Мог быть бы птицей.
            – Эй, слышишь, – лихач крикнул, притормозив у станционной водокачки, – никак электричка стоит.
            И не ошибся. Смешал чистые слезы прощанья с мелким потом ненужной суеты.
            Алексей спрыгнул с жесткого седла, глянул на Леру, глянул на поезд и снова взобрался на высокий насест.
            – Уеду следующей.
            – Ты чё, – гаркнул грубиян-мотоциклист. Мужик от удивления даже повернул свой рыжий чуб к дурачку студенту, – следующая уже завтра. Теперь до Томска только проходящий полвторого ночи.
            – Беги, – сказала Лерка, ладошкой тронув запястье милого, погладив, – все правильно, беги.
            Леша сполз с сиденья, смешно попятился, остановился.
            – Я напишу тебе... я напишу тебе, – пробормотал.
            А Лера, что сделала она? Да по своему обыкновению в самый трогательный момент взяла и по-хулигански подмигнула. Обоими глазами сразу.
            И ничего не рассказала Стасе. Ага, такая вот она непредсказуемая, то не остановишь, то слова клещами не вытащишь. Обиделась сестра. Надулась. И вся эта история, в которой ниточка с иголочкой никак не сходятся, стала ее просто раздражать. Как, собственно, сам по себе городской стиль жизни с его непредсказуемостью, необъяснимостью, изломанностью и вечным нездоровьем. Фу.
            А еще злобой, да, именно, злобой. И в этом Стася убедилась окончательно через год, когда поступила. Легко одолев экзамены, прошла на библиотечный факультет Южносибирского института культуры. Стала студенткой и обрела возможность лицезреть не сына, а маму. Доцента Ермакову Галину Александровну. Лично. Иногда три, а иногда четыре раза в неделю.
            Ну, а электропоезд уехал. И с его гудком окончилось лето. И все должно было закончиться, если следовать логике той жизни, которую Стася не хотела и не могла принять.
            Действительно, двадцать шестого августа Валерка вернулась в большой город у реки. К себе. В привычную среду обитания, где представление о ней давно сложилось. Любительница приключений. Опасных и недозволенных игр. Бестия. Лиса. Только попалась. В капкан залезла и стала теперь общенародным достоянием.
            Конечно, разве не этим объясняется настойчивость, с которой два брата Ивановых путались. Жлобы. Девчонку не туда заманивали. Валеру, чуть захмелевшую на дне рождения подруги Иры. Уже третьего сентября, как бы благородно провожая, пытались увести то за обкомовские гаражи, то в темные дворы у бани.
            Но не вышло. Вообще не получилось. У старшего не выгорело, еще месяца два, наверное, с настойчивостью милиционера донимавшего Валеру ночными телефонными звонками. Да и младшему карта не легла. Ловкачу, сумевшему однажды подловить ее, подкараулить в том месте на Ленина, где часовая мастерская соседствует с женской консультацией. Зря только зубы, съеденные камнем, скалил. Эка, а ведь, между прочим, оба первые, пожалуй, в нашем городе обладатели настоящих ботинок "Саламандер" на каучуковом ходу.
            Да, очень многих осенне-зимнею порой котичка длинноногая в сапожках красных "кинула и обломила". А ведь какие люди в финских курточках подкатывали, красавцы со складными зонтиками "Три слона". Но даже Гога Шитерович в настоящей непайковой синьке "Джордаш" остался с носом. И каждый неудачник горечь невезенья компенсировал бесстыдностью вранья. Глупого и наглого. Так что репутация Валерки хорошела день ото дня. Трепетала флагом, алела лозунгом. Пугала и манила одновременно.
            Ну, да и фиг с ней, со славой и молвой. Не вечно же ходить в медалях местного значения. Вокруг огромный мир, и все пути открыты – выбирай любой. Эта простая окрыляющая мысль являлась Валерии Николаевне каждый раз, когда из трехглазого жестяного ящика с надписью "для писем и газет" она доставала конвертик. Прямоугольник, измазанный дегтем томского почтового штемпеля.
            Мальчик Леша оказался верен данному слову. Он действительно ей писал.
            Выходил из университетских ворот. По горбатой улице Ленина шел до книжного магазина. Там у стойки с художественными открытками стоял минут пять. Губы покусывал и улыбался. Ловил миг счастливого вдохновения и покупал. Нечто совершенно невообразимое, матовое или глянцевое.
            "Влюбленные. Песчаник. Индия. VII-X вв." из коллекции Государственного Эрмитажа, "Питер Клас. Завтрак с ветчиной. 1647 г." из того же собрания.
            Уже с карточкой в руке заворачивал на почту. И там настроение минуты фиксировал. Присев к низкому столику, словно стихи выводил на белом прямоугольничке карманного формата.
            "Почему-то мне все время кажется, что ты можешь появиться совершенно внезапно, как только ты умеешь это делать, просто возникнешь вдруг прямо из снега на улице, или нет, в столовской очереди будешь долго стоять за спиной, улыбаться и строить рожицы, а потом возьмешь да и спросишь "молодой человек, вы последний?"
            Конечно, подобное предчувствие не может не сбыться. Обязано. Особенно если рассказать о нем, довериться обратной стороне парадного портрета героя-космонавта номер три Андриана Николаева.
            Валера подлетела откуда-то сбоку, обняла примерзшего к перрону Алексея и поцеловала. Без всякого озорства, просто и горячо в губы. Надо же, южносибирский автобус сломался, не доехав до автовокзала метров двести.
            Таким образом, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год закончился прекрасно, а семьдесят девятый начался и вовсе феерически. За одну Валеркину каникулярную неделю дети справились поистине с олимпийской программой в парном разряде. Сами от себя, по правде говоря, не ожидали. Должно быть, вдохновил красномордый массовик-затейник. Организатор народного досуга, развесивший между резными фасадами домов веселые полотнища с задорными призывами "Лыжня здоровья зовет", "На старты, томичи". Поразительно и то, что беззаветная самоотдача не помешала Алексею начать на ять. Первую длинную сессию открыть, как и положено ему, парой пятерок.
            Увезенное Валерой в Южносибирск, как результат всех этих зимних чудес, ощущение простоты и очевидности перевернуло мир. Повлияло не только на скорость таяния снегов и сроки появления грачей и листьев. Замечательная вера в благорасположение светил и сфер день за днем превращала уверенность писателя в решимость читателя.
            "Ты должна просто приехать летом и поступить в универ."
            А кто сказал, что нет? Команда Центрального спортивного клуба армии – чемпион СССР по хоккею с шайбой, издательство "Планета"? Молчат, плечистые ребята. Ну, значит, одобряют.
            В июне Леша снова встречал любимую у немытых оранжерейных стекол томского автовокзала. На сей раз обошлось без неожиданностей. Дверь "Икаруса" открылась, и птичка выпорхнула в назначенном месте, в назначенный час.
            – Ну, что?
            – Как видишь.
            Ах, разве после такого кроткого взгляда может остаться хоть малейшее сомнение? Милый берет милую за руку и ведет в высшее учебное заведение. Восхищенная буйством растительности университетского сада веселая абитуриентка, склонная к баловству, пробует, конечно, затянуть студента в глухую чащу, где травка-муравка по пояс, но он не поддается. Твердой, решительной рукой направляет подругу к старорежимным колоннам высокого портика. Не ведая об ироническом настрое другой шалуньи – Судьбы, ведет прямо в приемную комиссию биологического факультета и там, присев на стол, с завидной легкостью диктует заявление на имя ректора. В уме, наверное, сочинял. Полгода.
            Далее, следуя ехиднейшей логике взаимосвязи предметов и явлений, можно было бы предположить вопрос. Первый в билете на устном экзамене. "Тип круглые черви. Общая характеристика. Внешнее строение. Мускулатура, питание, дыхание, регенерация и размножение".
            Отнюдь нет. В жизни, оказывается, есть место не только комедии положений и балагану. Перевернув полоску серенькую тонкой бумаги, Валера прочла "Ч.Дарвин о происхождении человека от животных. Ф.Энгельс о роли труда в превращении древних обезьян в человека".
            Ответила. И даже на четыре. Но, увы, за все остальные предметы ей выкатили троечки, круглые, как медные монетки для автомата с газировкой. То есть не срезалась, не завалила, даже сочинение сама написала. По сути дела, отличный результат для бывшей спортсменки с несмытой аморалкой, но сумма баллов оказалась непроходной. Увы.
            Слез, впрочем, не было. Нежные соприкосновения различных частей тела имели место. Горячим шепотом разрешались длинные периоды сопения в два носа. Бывают в жизни неудачи, но если все живы, здоровы и из-за пары лишних поцелуев способны пропустить обед, все в норме. О трагедии речь не идет. В конце концов, не зря же выдуманы девятимесячные очные подготовительные курсы. Заплатим деньги в кассу, и нас всему научат.
            Так ведь?
            – Лешка, а хочешь нос тебе откушу?
            Здорово, да?
            Плохо лишь то, что учить стали не только Леру, но и Лешу, и не университетские преподаватели, а его собственная крепко спаянная семья. Скоро, очень скоро.
            На самом деле совершенно непонятно, почему он, жировавший в однокомнатной квартире на углу Усова и Косырева, в хрущевке двоюродной сестры Марины, считал себя выпавшим из поля зрения. Вне сферы обоняния и зоны осязания потомства полковника невидимого фронта, Александра Васильевича Воронихина.
            Первым следствием подобной утраты ощущения реальности стала попытка выколоть глаз. Острым железным предметом вспороть лупало вертлявой, но родной тете Наде. К несчастью неудачная.
            В один из теплых дней начала октября Лешка Ермаков прямо с середины первой пары отправился домой за забытым докладом о препарировании земноводных. Валерку, в это время уже секретаря-машинистку, кто-то из кафедральных, будто специально, услал в редакцию за гранками. Кроме самого растяпы просто некому было притаранить забытую папочку ко второй ленте. С мыслями об особенностях репродуктивных циклов мелких насекомых в голове, Леша легко преодолевает пару лестничных пролетов. Выхватывает ключ и сходу пытается его вонзить в замочную скважину, которую второй муж сестры Маринки, офицер-связист Кобзев наверняка не без умысла расположил на уровне тещиной переносицы. Размахивается энергично, но вместо узкой щелки лишь чудом не попадает в теткин, от неожиданности ставший идеально круглым глаз.
            Экая невиданная синхронность действий, тетушка как раз решили выйти, а он, надо же, именно в эту самую минуту хотел войти. Ага.
            – Как ты меня напугал, Лешенька, – охает бледнолицая жаба, и тут же ее гнусная рожа трескается. Улыбка три на четыре:
            – А я, видишь ли, за Маринкиным дипломом заскочила, у них там школа для гарнизонных детей в Лейпциге, ну, она поработать решила, Марина, немного, а диплом нужен срочно, потому что как раз человек из училища едет в Германию, сегодня вечером, то есть днем даже...
            Иными словами, попутал, застукал на месте преступления, поймал за руку. Тут бы с естественной для случая непосредственностью и выпалить:
            – Да ты никак пасти меня решила, стукачка старая...
            Конечно! Но гестаповская суть причинно-следственных связей парализуют Лешкину волю. Так что тетка, с рылом багровым от причудливого фотосинтеза перецветшей улыбки, ныряет ему под руку. Без особых помех, хотя и бочком пролезает на площадку. Походя, она по-родственному ерошит потный чуб племянника. Впрочем, вольный воздух подъезда освобождает ее улыбку от деланности и ненатуральности.
            – Леша, слушай, а что там за юбки сохнут на балконе? Надеюсь, не твои?
            – Юбки?
            – Да, там и бельецо, по-моему, имеется.
            – А на балконе... это землячка из общаги приходила, там знаете, как плохо с водой.
            – Ну-ну. Маме-то звонишь? – доносится уже из лестничного проема. – Привет передавай.
            Не позвонил, и так понятно было, что привет будет доставлен лично, немедленно и без посредника.
            – Слушай, Валерка, мы сегодня переезжаем.
            – Как, прямо сегодня?
            – Прямо сейчас.
            – И куда же?
            – К тебе на кафедру.
            То есть, все хорошо, память у парня отменная. Запомнил Валеркин рассказ о том, что в стенных шкафах под полками с программами, отчетами, горой разнообразных бланков, кипами чистой, стандартными листами нарезанной оберточной бумаги отдыхают рюкзаки. Многоведерные абалаковы. Непромокаемое полотно, наполненное спальными мешками, бухтами нейлоновых веревок и отриконенными ботинками. Впрочем, расстелить на сдвинутых столах двуспальный мешок не трудно. А затем и влезть в него можно. Легко. Вовсе не применяя, без помощи альпинистского снаряжения.
            В чем убеждались целых три ночи. Оставалось перекантоваться день. Один-единственный. Светлую часть суток. В пятницу вечером должен был вернуться из долгого двухнедельного путешествия к отрогам живописных алтайских гор приятель Ермакова, бывший одногруппник, а ныне студент художественного училища Сережа Востряков. Мама этого рисовальщика, профессор Вострякова, как раз летом решила сменить климат. Наш хвойный сибирский на морской украинский степей. Забрала старшего сына – талантливого биолога, младшую дочь – упрямую школьницу и уехала в Запорожье. Укатила, оставив богемному среднему половину старинного купеческого особняка. Столетней крепости сооружение. На каменном метровом подклетье. Два этажа, пять комнат. Так что не где-нибудь, а за резными ставнями, под крышей с петушком надеялся укрыться от жизненных невзгод Лешка Ермаков. С любимой.
            Мечтал, мечтал да и уснул. Конечно, ничего удивительного, всю ночь ворочались под портретами бородатых первооткрывателей, а утром рано вскакивали, чтобы не попасться на глаза живым. В общем, голова сама собой опустилась на карандашный разворот журнала "Химия и жизнь", и глаза закрылись, не успев пересчитать красных баранов "Большой советской энциклопедии". Много хороших книг на полках общего доступа.
            Тихо в библиотеке, все ходят на цыпочках и разговаривают шепотом, от боли же не кричат, а просто перестают дышать. Да, дорогая мама, Галина Александровна подошла сзади. Клешней цепкой и шершавой схватила сына за длинные волосы и резким кистевым движением повернула к себе глаз родного. Око, непроизвольно открывшееся в полном соответствии с законом сжатия и растяжения Гука.
            – Та же самая? – спросили губы-ниточки, после того как белесые бельмы насладились. Упились зрелищем полного бессилия ослушника.
            – Та, – прошипело горло, и ведьме стало ясно, расчет верен. Здесь, в прекрасном храме знаний, где несколько десятков глаз могут мгновенно вскинуться от вороха бессмысленных бумаг, сейчас с ним можно делать все. Он будет нем, не пошевелиться, даже не пикнет.
            – Ну, так вот, – удовлетворенно зашевелись бескровные, покуда рука, вцепившись в волосы, работала. Очень энергично помогала голове понимать язык глухонемых, – если самое позднее завтра вечером ты не приползешь на коленях домой, весь Томск, весь университет будет знать и говорить о твоей мерзкой потаскухе. Она всю жизнь будет отмываться и не отмоется. Запомнил?
            – Омнил.
            – Так и передай. А теперь, – милостиво разрешила, родившая Лешу женщина, – можешь продолжить занятия, – и с наслаждением напоследок расписалась красивым носом потомка. Крестик поставила на сортирной мазне художника Басырова.
            И все равно он собирался выстоять. Нет, он не будет, не станет, как отец в своем чистеньком закуточке с каталогами и кляссерами, тихонько радоваться, умиляться только тому, что все уголки в порядке и зубчики на месте. Он вырвется, он справится, он только... он только должен это сделать без свидетелей и жертв. Да, сам, один. Конечно, ведь тому, кто свободен, раба и пленника не понять. Да и не надо. Зачем? Просто скоро, очень скоро они действительно станут равными, и тогда... тогда...
            – Знаешь, – в тот вечер Леша сказал своей единственной, когда в мастерской-мансарде Вострякова среди холстов и гипсовых слепцов они сидели. Молчали, румяные от скудости еды и тяжести напитков, – тебе, наверное, придется уехать на какое-то время. Месяца на два, может быть, до января, февраля.
            – Ты ее боишься?
            – Я ее ненавижу! Я устал партизанить, я просто пойду и возьму свое.
            – Но разве, разве ты уже не взял?
            – Валерка, – хрусталики его синих глаз стали мутнеть и таять, терять форму, ох... – иногда... иногда мне кажется, что ты марсианка.
            – Я просто из леса, дикая, дура. Ну, хочешь, милый, хороший, хочешь ударь меня да и все.
            Не захотел, ткнулся носом в леркино плечо, и она долго гладила его голову, отогревала уши и детскую нежную шею.
            Ну, а потом начались письма. Только теперь вместо художественного картона использовалась обыкновенная бумага в клетку. Став потрошителем конспектов, он писал много и обо всем. "Здравствуй, Лерочка, сегодня пятница, вечером опять прикатит крыса и будет стращать армией". Кстати, вознаграждение за примерное поведение и послушание предлагалось ничем не лучше – перевод. Отправка по окончании года в закрытое учебное заведение при вездесущем комитете. "Дядя Коля ей сказал, что все устроит, главное, чтобы у меня было чистое лицо и биография, представляешь?"
            Понятно, собак резать можно, а хлебать из корыта ни-ни.
            "Верно только одно, – повторял он, потерявшись. Запутавшись в нежных обращениях заинька, лапонька и солнышко, – надо закончить этот курс, обмануть весенний призыв, получить документы, и тогда можно действительно рвать когти. А место, место я уже знаю, только ты не смейся..."
            Да Валера и не думала. Хотя со стороны, на первый взгляд, казалось, только этим и занималась. Понятное дело. Плутовка, бестия, такая-сякая, бессовестные губки бантиком.
            "Конечно," – верила она, входя в подъезд. "Обязательно," – говорила сама себе и вылавливала письмо прямо из щелки жестяного ящика своей прекрасной, тонкой и красивой дланью. Как птичка клювом. Ну, а если день, другой, неделю, две оставалась без добычи, тогда, случалось, выпивала немного отцовского рубина и набирала номер подруги Ирки:
            – Алло, это зоопарк?
            Да, кстати, девушки снова были вместе. После подзатянувшегося, почти годового периода тщательно маскируемой, но, все равно, всеми замеченной взаимной неприязни сошлись. Ходили парой. А это значит, в минуты вдохновения посещали заведение. Пользующееся нехорошей славой, но очень веселое и шумное кафе "Льдинка". Три этажа. Нормальный бар поставлен боком, на попа. Втиснут между домами и оснащен дивными лестницами. Такими крутыми и ажурными, что стоит только голову задрать, и ты готов. Парашютист. И купол над тобой, и кипяток в коленках. Ух!
            Именно там, на третьем этаже и накрыли вчера наших красавиц три исключительных мерзавца в импортных ботинках – скотина Симка Швец-Царев и братья Ивановы, Павлуха и Юрец.
            – А-га-га!
            – Ы-гы-гы!
            – Попались, курочки! Держитесь, телочки!
            – Всем по полтинничку для разгона!
            И что же? После разгона, взлета и набора высоты посадка, елы-палы, опять не состоялась. Валерия Николаевна Додд продинамила, по своему обыкновению красиво и непринужденно, кинула всю гоп-компанию. Попросту исчезла.
            То есть в подъезд дома на Притомской набережной вошла, а вот в квартире Ирки Малюты не оказалась. Не появилась в фатере, словно специально созданной для бурных, пьяных дебошей. Но если братишки не заметили потери одного бойца, то Симка штыки считал. Прямо под носом сидела на полу живая и теплая хозяйка, ругалась страшными словами, сучила ножками. Просилась на ручки, но Сима не протягивал. Не торопился предъявить права сожителя и жениха.
            – Как так, – икал он, мокрыми шарами обозревая до тошноты знакомые чертоги. Немытую переднюю своей зазнобы, – она ж, того, она же с вами вроде поднималась?
            – С нами, – согласно кивали братья, не отрывая взглядов. Любуясь бухим существом женского пола. Малютой. Упитая коза пыталась разоблачиться. В чулках и волосах потешно путаясь, сопела. Елозила. Не знала, как стянуть, отстегнуть прикипевшие к ее копытцам французские замшевые туфельки. Грязь вытирала задом. Круговыми движениями по линолеуму пола.
            – Ну, е-мое, – был безутешен Сима.
            Смылась. Пока он возился с дверцей своих чумных "Жигулей", открывал, закрывал, замочком клацал, девица дала деру. Хитрая шишига, чума, Валерка Додд непостижимым образом сумела сделать ноги.
            Ну, извини, на то и дар, чтоб поражать воображение.
            А впрочем, тоже мне проблема, объегорить двух с половиной идиотов. Все просто, даже элементарно. Не задумываясь. В момент, когда братаны тушку подруги сгружали на пол в неприбранной прихожей, Валера поднялась этажом выше. С неподражаемым хладнокровием застыла. Гномик. Дождалась шумного явления Симки-Командора. Прошмыгнула мимо прикрытой буквально на мгновение двери. Сбежала вниз, нырнула во тьму неосвещенного двора, просочилась сквозь прутья ограды, проехала по травке детского садика и... И раз, два, три, четыре, пять, через десять минут уже стояла босыми пятками на кафеле собственной ванной. Выполняла гигиенические процедуры. Пыталась зубной щеткой попасть не в нос, а в рот.
            – Ща я ее привезу, ща я ее доставлю, – между тем, горячился придурок Сима. Мотал башкой и в ажитации хлестал себя по ляжке связкой ключей. Но, лишенный собачьего нюха, по свежему следу не побежал. Запрыгнул в свою тележку, дернулся в темноте, ткнулся бампером в какой-то столбик, ругнулся. Понесся под кирпич, неизвестно что надеясь выгадать. Едва передним колесом не угодил в открытый колодец, проскочил нужный поворот, пять минут искал въезд в Валеркин двор. Много пыли поднял, но в результате всех своих молодецких подвигов оказался не там. Не в том подъезде, и не у той двери.
            Полчаса жал кнопку звонка, но в пустой квартире не откликалось даже радио. Сны на природе. Дачная пора. Впрочем, мысль о возможной ошибке в голову дупелю не пришла. Самоуверенный баран в конце концов вообразил, что обогнал, обставил на вираже голубку нашу, сделал, сейчас она появится, а он, герой, уже тут как тут.
            Удовлетворенный этой блестящей победой, Сима присаживается на ступеньку, прислоняется к дверному косяку и натурально задремывает.
            В полседьмого вскакивает. Снова пробует ломиться в необитаемое помещение. Слегка полаявшись с соседкой, которая с рассветом осмелела, взбодрился. И даже попытался намотать цепочку, повесить крысе на нос. В конце концов просто прищемил землистый. Уел. Дернул на себя дверь. Выкатился из подъезда. Завел свою жестянку, металлолом и покатил на правый берег. Туда, где в маленькой стекляшке у речного вокзала желтенькое жиденькое пиво отпускают поутру. С восьми ноль-ноль.
            Поправившись и освежившись, полетел в полк на утреннюю поверку. Такой. Несмотря на свой разгильдяйский, вполне гражданский вид, сугубо мирные волнения, еще и служит. Как раз в это же самое время кантуется в рядах Советской армии. Все успевает. Из части, верный долгу и присяге, летит с передачкой в Кедровскую больницу к жене комбата, ну, и наконец, свернув такую гору дел, ближе к полудню поворачивает в сторону родительского дома. Пилит себе, позевывая и почесывая репу, по людному проспекту, и вдруг, вставай, страна огромная, видит возле автобусной остановки, мы смело в бой пойдем, беглянку, лису, девицу длинноногую, красавицу Валерку Додд.
            – Ааааааа!
            Вот откуда волнение, потоотделение и глаз нечеловеческое сияние.
            – Ну что, попалась?
            – Попалась, попалась, – охотно соглашается Валера и, не дожидаясь приглашения, плюхается на переднее сиденье.
            – Куда прикажете? – ломает из себя ухаря-таксиста Симка.
            – Куда, куда? На студию. У меня через полчаса эфир.
            – А, ну-ну, ты же у нас кинозвезда, Гундарева-Пундарева.
            – На взлет, – зарыготал, запузырился, рукоятку дернул-двинул, газульку притопил, пугнул гудком мирно трусившего по зебре пешехода и дунул вдоль по широкой улице. Пять минут, и вот уже паркуется у приземистой проходной телецентра.
            – Во сколько освободишься?
            – В четыре, – не задумываясь, отвечает Лера.
            – Ну, смотри, без пятнадцати я буду здесь на этом самом месте, обманешь, съем без соли.
            Каков, можно подумать, не рядовой срочной службы, а старшина или даже товарищ лейтенант. И ведь, что интересно, не приедет. Вообще обо всем на свете забудет. Почему? А потому, что рано утром, еще Лерка не пробовала даже глаза разлепить и Сима не успел студеной жидкостью разбавить застоявшуюся кровь, а на столе дежурного Центрального РОВД г.Южносибирска уже лежала серая бумажка. Листочек с дохлыми мушками буковок. Заявление потерпевшей Ирины Афанасьевны Малюты. Из которого следовало, что девушка не только фамилию выродка-насильника запомнила – Швец-Царев, но также год рождения – шестидесятый – и адрес – проспект Советский, дом 57, квартира 28.


    Продолжение романа         


Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Солоух

Copyright © 2003 Сергей Солоух
Публикация в Интернете © 2001 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования