Аркадий ШТЫПЕЛЬ

Роман в стихах и повесть в письмах

    Херсонский Борис. Семейный архив
      Предисловие А.Штыпеля.
      М.: Новое литературное обозрение, 2006. – Серия "Поэзия русской диаспоры".
      Обложка Валентины Новик.
      ISBN 5-86793-483-7
      С.5-8.

            Если разветвленное многоплановое повествование о людях в истории – а вернее, под ее, истории, колесом – называется романом, то "Семейный архив" – безусловно, роман. Время действия – весь ХХ век. Повествовательную ткань романа составляют конспективные жизнеописания близкой и дальней родни поэта, воссозданные по фотографиям, письмам, дневникам, изустным преданиям, казенным документам, по каким-то запавшим в детскую память фразам и картинам...
            Четыре поколения – мелкая и средняя буржуазия, врачи, преподаватели, советские служащие, дельцы, командиры РККА, даже один православный священник. Праведников и грешников, циников и идеалистов, мудрецов и сумасшедших – всех их объединяет одно: они были. Автор не ставит себе цель непременно рассказать в подробностях, какими были эти люди, какие у них были характеры, что их сформировало. О неприглядном он пишет без ложного стыда, о высоком – без глупой гордости. Его задача – утвердить их бытие. В "нормальном" прозаическом романе говорилось бы: эти люди были такими-то и такими-то и вот что с ними случилось. В поэтическом повествовании логика обратная: эти люди были, ибо они были такими-то и с ними случилось то-то.
            Потому и архив – по определению неполный и разрозненный, а значит, достоверный. Потому и семейный – частный, негосударственный, а стало быть, правдивый, как бы порой ни врали себе и другим его авторы.
            Потому и катастрофы ХХ века – Первая мировая, революция, сталинский террор, Вторая мировая, Холокост – присутствуют здесь как некий неотъемлемый, наперед заданный фон, как какая-то едва ли не природная данность, подтверждающая: да, были.
            Утверждая подлинность, неотменимость канувшей Атлантиды южнорусского еврейства, Борис Херсонский тактично избегает "межнациональных отношений" – темы, по моему мнению, почти заведомо обреченной на "идеологию", а значит, особенно в поэзии, на ту или иную долю фальши. Еврейство его персонажей играет, в конечном счете, не большую, но и не меньшую роль, чем их принадлежность к его близкой или дальней родне.
            Эту "почти прозу" нелегко встроить в какой-либо типологический ряд. Стихи-исследования, стихи-реконструкции, с большой долей домысла и вымысла, можно при желании записать по актуальному ведомству литературы non-fiction, но это все-таки – и со всей очевидностью – тексты, обращенные к слуху, пусть и внутреннему. Это тексты с характерным лирическим тембром – короче говоря, это поэтические тексты. Реальные документы здесь нигде не цитируются впрямую, а заключенные в кавычки "цитаты" – реплики, высказывания, изречения – по большей части никак не могли быть зафиксированы и уцелеть документально. То есть между семейным архивом Бориса Григорьевича Херсонского и "Семейным архивом" поэта Бориса Херсонского – дьявольская разница. Как между романом и романом в стихах.

            Разглядывая автопортрет поэта (а поэзия – всегда автопортрет) на фоне родни или, что одно и то же, на фоне еврейства, можно сказать, что портрет неотделим от фона и в то же время с этим фоном никоим образом не сливается.

            Почти то же самое можно сказать и о портрете поэта в "Письмах к М.Т.". С той лишь разницей, что в этом самостоятельном цикле фон составляют "годы застоя", религиозно-диссидентская среда и врачебная практика автора. Естественно, автобиографические, автопортретные черты даны здесь более крупным планом, хотя общий строй повествования – бесстрастно-поучительный, каталогизаторски-детальный – сохраняется.
            Этот строй, с одной стороны, восходит к скупой выразительности библейских и агиографических преданий, с другой – к протокольной трезвости медицинского анамнеза.
            Как-никак, Борис Херсонский – врач в третьем поколении, психиатр с четвертьвековым стажем.
            Профессия "надиктовала" ему ряд сюжетов. Она же, вероятно, способствовала эмоциональной сдержанности стихов.
            Но не только это. Херсонский, пожалуй, единственный (по крайней мере, единственный русский) стихотворец, которому удалось привить к "древу поэзии" психоаналитический дискурс. А то, что этому дискурсу изначально присущи мифологемность и мифогенность, ничуть не облегчает, а скорее затрудняет такую прививку. Корень этой удачи в том, что психоаналитическому дискурсу здесь – и с тем же глубоким знанием предмета – сопротивоположен дискурс религиозно-православный. Переплетаясь, эти два дискурса, два мифа подвигают читателя к началам самостоятельной мысли.

            Если бы мне предложили в трех словах охарактеризовать поэтику Бориса Херсонского, этими словами были бы: компетентность, немногословие, трезвовомыслие. Ни один эпитет, ни одна метафора не являются у него "украшениями" текста. Все они служат инструментами глубокого и трезвого анализа.

            Перед нами – на редкость серьезная, выверенная и – осмелюсь сказать – благородная книга. И читать ее надо вдумчиво и сосредоточенно.
            Потому что

          ...Всегда существует выбор.
          Всегда существует простор для догадки или ошибки.


    Начало книги Бориса Херсонского


Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
"Поэзия русской диаспоры" Аркадий Штыпель Борис Херсонский

Copyright © 2006 Аркадий Штыпель
Публикация в Интернете © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования