1. КАТАЛОГ ГЕРОЕВ
Трамвай второго маршрута, колесовав Сенную площадь, с дребезгом встал у "Диеты". Двери развязно смялись, и Петр Исполатев, сморгнув от вида зловещей траурной рамки вокруг бортового номера, поднялся в вагон. Громыхнуло железо. Трамвай покатил в метельный коридор Садовой, похожей на летопись русского богатырства, написанную с конца, - в завязке помещался Российский Марс, а в эпилоге - калиновый мосток, как будто.
Заняв свободное место, Исполатев бережно, словно люстру, обнял наплечную сумку. Рядом из-под черного берета сверкнули две спелые виноградины сорта "Изабелла".
- Твои глаза, как два Чернобыля, - дружелюбно сказал Исполатев. - Не моргай - вся Швеция трясется.
Девушка накрыла улыбку воротником кроличьей шубки. Снаружи мелькали дежурные огоньки витрин Апраксина двора. Исполатев исчерпывающе представился и перешел к делу.
Видишь ли, Изабелла, чувственная основа сущего - любовь, ненависть, жертвенность, зависть - покрыта дрянной черствой коркой. Человек теряет силу, как теряет силу корабль с обросшим морской чепухой брюхом. Цинизмом, как кистенем, я луплю по наростам. Я ищу неделимый атом... Нет, прекрасная Изабелла, я не расшибу атом. Ни один амстердамский ювелир не сможет поделить на части любовь или ненависть. Я хочу очистить и сохранить блистающими невещественные корунды и адаманты! Не опасно ли это? Очень опасно. Человек с обнаженными чувствами жесток и беззащитен. Он способен творить страшные дела во имя справедливости, во имя торжества своих нагих чувств, и он же больше других расположен пасть жертвой чужих посягательств. Но иногда за минуту чистого восторга хочется простить человеку ту печальную цену, которой эта минута оплачена.
- Аминь, - сказала Изабелла.
Трамвай подкатил к замку мальтийского рыцаря. Замок громоздился в метели высокостенно и неприступно.
- Я еду в гости к милому подлецу Андрею Жвачину, - сказал Исполатев. - В нем нет чувства меры - он циник без романтизма. Женщины ограбили его жизнь, стянув у нее все идеалы. - Петр склонился к блестящим виноградинам: - Навестим его вместе?
- Я буду там в безопасности? - спросила девушка.
- Разумеется. Жвачин увлечен сейчас одной солдаткой и при ней делает вид, что других женщин на свете не существует.
- Сегодня старый Новый год - едем, - лукаво кивнула девушка.
Исполатев согласию не удивился.
На Марсовом поле сошли вместе. Петр мысленно похвалил посредственную выдумку старлея, который, уходя на дежурство, запер Светку дома на свежеврезанный замок. В прошлом Светка была валютной проституткой, потом весьма непоследовательно вышла замуж за оперуполномоченного, опекавшего в гостинице "Пулковская" фарцовщиков и путан и при исполнении службы опрометчиво полюбившего юную срамницу. Вскоре после свадьбы Светка бескорыстно вернулась к ремеслу, а муж тем временем колготками и косметикой брал с фарцовщиков отступные ради обожаемой до слепоты супруги. Последние два месяца Светка водила шашни с Исполатевым. Но вчера старлей врезал в дверь запор, отмыкавшийся лишь снаружи.
На Миллионной Петр предложил Изабелле руку.
- Склизко, - кратко пояснил он.
Пара свернула в ухоженный, мерцающий запорошенными тополями садик. Здесь не вьюжило, и снег летел красиво. У последнего подъезда Исполатев нажал кнопку домофона. "Кто такой?" - хрипло спросил динамик. "Черт его знает, - задумался Петр. - Сегодня я себя не узнаю". - "Сейчас опознаем". В замке что-то зажужжало, потом щелкнуло, и Исполатев потянул на себя дверь. Чета линялых кошек шарахнулась к зарешеченному подвальному спуску. Эхо звонких Изабеллиных каблучков порскнуло вверх по лестничной клетке.
На третьем этаже, заслоняя собой вход в квартиру, стоял Андрей Жвачин. В руке его лакировано блестел надкушенный пряник. Шевеля серыми усами, Жвачин разглядывал Исполатева со спутницей, доигрывающей кадриль на последнем лестничном марше.
- Что же ты в себе не узнаешь? - спросил Жвачин.
- Уже восемь, а я еще не опохмелился...
- Здравствуй, Андрюша, - сказала Изабелла из-за плеча Исполатева.
Жвачин кольнул усами щеку девушки и, развернувшись, пошел по коридору к удобствам.
- Что такое? - не сразу собрался с вопросом Петр.
Девушка оправдывалась без раскаянья:
- Должно быть, я тоже виновна в том, что жизнь Жвачина лишена идеалов... Прими мою шубу, пожалуйста. Мы с Андрюшей поступали в институт в одном потоке. Спасибо. А с Верой-солдаткой мы подруги.
В комнате было накурено. Магнитофон негромко что-то наигрывал. В углу топорщилась реденькая елка, опутанная серебряным дождем и электрической гирляндой. Вокруг низкого столика, уставленного бутылками и похожими на клумбы салатницами с салатами сидели: солдатка Вера (жених тянул лямку срочной службы), очарованная мужественным шармом и вольным беспутством Андрея Жвачина - хозяина роскошной квартиры, доставшейся ему в наследство от деда, былого сталинского расстрельщика; Алик Шайтанов - атлет, флейтист-любитель, когда-то отдавший дань рок-н-роллу тем, что вместе с Петром фигурно голосил в ликующих залах ДК: "Вчера мне полпальца станок отсверлил, а сегодня ты мне отсверлишь полсердца"; Женя Скорнякин - литератор, сибарит, обаятельный щекастый весельчак, обожающий семью и склонный в застолье распевать громоподобным, точно иерихонская дуда, голосом сентиментальные романсы; черноглазая, с голубыми, как у младенца, белками Паприка, потерявшая свое настоящее имя после того, как Исполатев беспечно поцеловал ее и заявил: "Это - не женщина, это - паприкаш из перца!"
- Наконец-то! - Солдатка Вера вышла из кресла, на котором сидела с ногами, и манерно лизнула подружку в губы. - Ребята, это - Аня, - представила она гостью. - Аня, а это - ребята.
- Ложь, - возразил расстроенный Исполатев. - Это - Жля.
- Жля? - удивилась Изабелла-Аня.
- Гений, воспевший набег новгород-северского князя на половцев, писал: "...и Жля поскочи по Русской земли, смагу людем мычючи в пламяне розе". - Исполатев выставил из сумки бутылки хереса, одну за другой - пять штук. - А кто такая Жля, не знает даже академик Лихачев.
В комнату, держа в зубах пряник и на ходу застегивая гульфик, вошел Андрей Жвачин. Аня щебетала с Верой, одновременно разглядывая компанию глянцевым взглядом, - похоже, кроме хозяина и солдатки, она ни с кем не была знакома. Исполатев присел на стул рядом с Паприкой и открыл бутылку хереса. Скорнякин удивленно кивнул на водку.
- На понижение не пью, - сказал Петр. - Вчера я от водки скатился к сухому и до сих пор об этом жалею. - Он поднял бокал и одиноко выпил.
- А нам? - встрепенулась Вера.
Жвачин взял со стола бутылку "Пшеничной" и свернул ей золотую голову. Исполатев, подумав, вонзил вилку в салатницу с "оливье".
- Я на тарелку положу, - сказала Паприка, посылая Петру обожающий взгляд.
- Всем клади, - сказал Жвачин. - У нас эгалите.
Нежно звякнули рюмки, точно качнули хрустальную люстру, и по фарфору мертво скрежетнули вилки.
- Что случилось вчера? - наконец спросил Исполатев. - Я что-то плохо помню.
- Двенадцатого января - рьен, - по-королевски определил прожитый день Жвачин. - Тебе приспичило пить только под тосты.
Паприка сказала:
- Вначале ты пил за мои глаза, потому что они похожи на скарабеев.
Шайтанов сказал:
- Потом ты пил за навозников, потому что они извлекают пользу из того материала, какой имеют в наличии.
Солдатка Вера сказала:
- Потом ты играл на гитаре и пил за пьяницу Анакреонта, подавившегося насмерть виноградной косточкой.
Скорнякин сказал:
- Потом ты спросил: не есть ли искусство - слияние мира дольнего с миром горним? Но ответа не получил и выпил без тоста.
Жвачин сказал:
- А потом Светка увела тебя в соседнюю комнату.
- И это все? - удивился Исполатев.
Шайтанов сказал:
- Потом ты вернулся и выпил за то, чтобы Паприка трижды вышла замуж и каждый раз удачно. Это было уже сухое.
Скорнякин сказал:
- Потом ты выпил за великие чувства, потому что человек, способный на великие деяния, но неспособный на долгие страдания, долгую любовь или долгую ненависть, - не способен ни на что путное.
Паприка сказала:
- А потом я спросила тебя: что из того, что Анакреонт подавился насмерть виноградной косточкой? И ты объяснил, что это свидетельство любви Диониса к Анакреонту, а Анакреонт Диониса тоже любил, и мы выпили за взаимную любовь.
- А потом ты заявил, что готов встретиться с великой любовью, и исчез, не простившись, как английский свинтус, - сказала солдатка Вера.
Жвачин припомнил, что глухой ночью позвонил нетрезвый Ваня Тупотилов и сообщил, что в его форточку, в обличии огромной стрекозы, протиснулся Исполатев, занял его, Ванин, диван и теперь на глазах превращается в человека.
- А я, напившись, становлюсь свиньей, - признался Скорнякин.
Магнитофон заглох на ракорде. Возникла пауза, умозрительная китайская палочка с закрепленным шелком - пространство для следующей картины. На шелке контрастно и завершенно, как иероглиф, отпечаталась Анина просьба поиграть живую музыку. Жвачин подал Исполатеву гитару.
- Сегодня и я с инструментом. - Алик Шайтанов принес из прихожей гитару в пестром фланелевом чехле, похожую на эскимо в обертке.
Некоторое время щипали струны и выкручивали гитарам колки. Настроившись, Петр негромко повел тему. Шайтанов подхватил, оплел ее тугим кружевом. Обыгрывали простенький блюз в ля мажоре, понемногу расходясь и поддавая драйва. Петр синкопировал, меняя аккорды на циклический рифф, Алик тут же подлаживался - остальные, вежливо отставив тарелки, серьезно принимали безделицу за музыку. Исполатев окинул глазами зрителей: нежную Паприку, владелицу газельих очей и доверчивого сердца, убежденного, что существует очередь за счастьем - - - нагловатое лицо Жвачина с прозрачными голубыми глазами, до того ясными, будто череп его с изнанки был выложен апрельским небом - - - Скорнякина, все его добрые бугорки, ямочки и припухлости - - - сверкающую бижутерией Веру - душку с ужимками светской кокотки и маскарадом в душе, где Мессалина рядится в затрапез Золушки - - - мглистое сияние Жли - капризной шутницы, изящной шкатулочки, которую нельзя не заподозрить в сокрытии клада... На всех лицах проступало вполне натуральное удовольствие. Всем нравилось легкое трень-брень. И это не нравилось Петру. "Они такие разные, - думал Исполатев. - Отчего же мы всем угодили?" Исполатев сменил тему. Шайтанов тут же подстроился, и это было уже настоящее. Теза Исполатева тосковала о звуках, что жили в тростиночках, на тетиве натянутой, в ущельях, ветре, щепочках, о музыке, которая сама себе наигрывала песенки, но вот попалась человеку на ухо, и тот ее забрал в наложницы и с нею нынче в скуке тешится. Антитеза Шайтанова возражала, что музыку музыкой музыке нипочем не растолкуешь, что она человека хитрее и силок ей не поставить. Они здорово поспорили.
- Очень! - похвалил впечатлительный Скорнякин.
Одобрили и остальные. Вдруг Аня - изящная шкатулочка - приоткрылась, и наружу выкатилась драгоценная бусинка:
- Я думала - вы подеретесь.
Исполатев простил Ане розыгрыш.
- С какой стати? - отложил гитару Алик.
Петр посмотрел на Шайтанова:
- Я понимаю - это бред, литература, но все-таки, что ты играл?
- Я играл трамвай, вообразивший себя Прометеем. У трамвая искрит токоприемник, и получается, что он везет на крыше факел.
Исполатев молча налил в рюмку водки и, запрокинув голову, выпил. Снова включили магнитофон. Погасили верхний свет - елка вспыхнула цветным электричеством. Вспомнили, зачем собрались, и долго путались - почему по григорианскому стилю октябрьский демарш прыгнул в ноябрь, а Новый год как будто стек по календарю вспять. За спором сильно опьянел нестойкий к алкоголю Женя Скорнякин.
Дальше сознание Исполатева работало как проектор с кассетой диапозитивов - оно выхватывало картины, перемежая их дремучим мраком небытия. Внезапно Петр обнаружил, что Шайтанов сидит под елкой и пытается укусить зеленый стеклянный шар; солдатка Вера, раскрыв рот, спит в кресле, и лицо ее похоже на скворечник, сработанный под женскую головку, а рядом с ним, Петром, примостилась Жля, и он гладит ее коленку. Далее: Скорнякин, повесив бороду на гитарную деку, жестяным голосом трубит романс "Не соблазняй меня парчой", Паприка мокро плачет, стараясь не смотреть, как Аня влезает за женским счастьем без очереди; закрыв апрельские глаза, Жвачин большим и указательным пальцами сдавливает на своем горле пульсирующую сонную артерию. Картина третья: спрятавшись за отворенную дверцу платяного шкафа, Исполатев целуется со Жлей и вздрагивает от гуляющего во рту резвого жала, - краем глаза Петр видит в шкафу под рыжим кожаным пальто бутылку "Ркацители", предусмотрительно запрятанную Жвачиным на случай недопива. Следом: Исполатев, Шайтанов и румяная Варвара Платоновна - мать Жвачина, вернувшаяся из гостей, - сидя за кухонным столом, под пластиковым посудным шкафчиком, пьют водку, и Исполатев объясняет собранию, что слова античного любомудра: человек-де должен жить не по закону государства, а по закону совести и добродетели - следует понимать так: государственный закон пишется для тех, в ком нет ни совести, ни добродетели, а в ком они есть, те по законам государства не живут, а только умирают. И наконец: небольшой чулан возле кухни, в одном углу по-праздничному сыто урчит холодильник, в другом шишковатым колобком примостился рюкзак с пустыми бутылками, в пространстве между холодильником и рюкзаком Петр обнимает Жлю и шепчет в серьгу с крупным минералом какой-то нежный вздор.
Проснулся Исполатев в несусветную рань. Хозяин с солдаткой (судя по храпу и посвисту) спали в соседней комнате. Петр лежал на застланном простыней диване, совершенно голый, в пяди от его головы на подушке покоилась еще одна голова и смотрела на него мерцающим взглядом.
- Клянусь тебе, Лаура, никогда с таким ты совершенством не играла, - сказал случайные слова Исполатев. - Как роль свою ты верно поняла!
- Всех бы вас, развратников, в один мешок да в море.
- Слушай, я тебя...
- Привет! Это я тебя... В чулане, на пустых бутылках.
- Ничего не помню...
- Придется повторить, - хохотнула Аня-Жля и вздохнула в сторону: - Прости и это, Цаплев-Каторжанин...
2. НОВЫЕ СВЕДЕНИЯ О КОРОЛЕ АРТУРЕ
И РЫЦАРЯХ КРУГЛОГО СТОЛА
За ночь и утро каменный Петрополь впал в детство и растекся в хлипкое болото. Вместо крещенских морозов внезапно звезданула оттепель: с козырьков крыш срывались и глухо шлепались в вязкую кашу тротуаров девственные снежные бабашки, водосточные трубы гремели оттаявшим льдом, шарахались от труб старушки и пугливые утренние пьяницы.
Петр Исполатев, Аня, Жвачин, солдатка Вера и примкнувший после утреннего телефонного звонка Скорнякин, промочив ноги в атлантиде Петроградской стороны, зашли в "Янтарный". Заказали пиво, сушки и холодного копчения сардинеллу. Глядя в окно, Петр думал, что никому еще не удалось сыграть хмурый городской пейзаж лучше, чем сыграли его... И никому не удалось спеть морось, впитавшую смог, лучше, чем спел ее... Исполатев забыл имя музыки, тревожившей его внутренний слух. Повернулся, чтобы напеть Жене, но встретил виноградный Анин взгляд и замер. Внезапно он стал маленьким, неполным, нуждающимся в уточнении.
Принесли заказ.
- Воды в пиве много? - Жвачин поймал официанта за полу пиджака.
- Есть маленько - оно же жидкое, - нашелся человек.
- Хоть кипяченая? - спросил Скорнякин, опасавшийся сырой воды за ее нитратный нрав.
"Ведьмачка!" - Исполатев с трудом выбирался из оцепенения.
Сушки на длинной металлической тарелке влажно опухли.
- Я три дня не выходила на улицу, - сказала Вера, - а в пивных ничего не изменилось. Я больше не хочу выходить на улицу. Я хочу выйти замуж за Жвачина.
"А ты чего-нибудь хочешь? Хотя бы жениться?" - тихо спросила Аня-Жля. Исполатев нечаянно выдохнул в кружку. "Твой ответ сказал мне больше, чем сказала бы любая клятва", - удовлетворилась проказница.
После первых глотков в сердцах воцарилось благодушие. Солдатка Вера беззлобно перемывала косточки всем отсутствующим знакомым по очереди. Женя, склонив к столу широкое бородатое лицо, возвышенно задумался над опустевшей кружкой. Исполатев с восторгом сжимал в руке Анину ладошку, и ладошка нежно ему отвечала.
Жвачин поманил пальцем уборщицу и попросил чистый стакан. Стакан тут же появился из кармана замызганного халата. На столе возникло вино - утром при осмотре тайных мест (платяной шкаф, пространство между двойной входной дверью, грудная клетка пианино) Жвачин обнаружил предусмотрительный запасец: бутылку хереса и две бутылки "Ркацители". Одна утайка принадлежала Андрею, остальные, как пенициллиум, выросли сами: никто из гостей - Паприка и Шайтанов были утром допрошены по телефону - в причастности к заначке не сознался.
Пивную заполнял тугой влажный гомон. Кажется, гомонили о выборах.
"Народовластие имеет свойство приедаться, - призналась Аня. - Сейчас у него вкус увядшего яблока". - "У тебя душа художника, - сказал Исполатев. Он чувствовал на сердце жаркую ранку, в которой копошились трихины сладкой хвори. - В век пуританства ей хочется разврата, в век разврата - аскезы, при самодержце - народовластия, аристократизма - при демократии..." - "Мне это не к лицу?" - "Лучше бы ты была дурочкой. Глупые барышни меня привлекают - они легковерны, податливы на ухаживания, и в этом есть особая прелесть игры. Для них я выдумываю себя заново и любуюсь, каким бы я мог быть. Их заученные взгляды, лгущие слова дают мне право относиться к ним несерьезно". - "Твоя ирония целуется с цинизмом". - "Часто ирония необходима, когда нет желания вникать в глупость и грязь. Ирония и цинизм подчас заменяют стыдливость". - "А мне кажется - я дура, - созналась Аня. - Разве не признак глупости мой вкус? Ведь все, что мне нравится, - или вредно для здоровья, или безнравственно, или запрещено". Исполатев, не выпуская из руки Анину лапку, принял от Жвачина стакан вина и со словами:
- Любовь, вино и безумие делают из человека художника, - передал его Скорнякину.
- А я думала, художниками рождаются, - сказала солдатка Вера.
- Нет, - заверил Петр. - Дар - от Бога, а искусство воплощения дара - дьявольское. Дароносец должен сам спуститься в ад, в визги его и стоны, в вонь и слизь, должен сохранить там душу и вынести из хаоса мелодию - свое искусство. Без этого дар бесплоден. Любовь, вино и безумие помогают отыскать врата адовы.
- Должно быть, ты это не сам придумал, - похвалил речь Скорнякин. - Обычно музыканты и поэты глупее своих произведений, ведь музыка и поэзия - это прозрение, происходящее помимо опыта, и стало быть, оно ничему автора не учит.
- Чего только не услышишь в пивной, - сказал Жвачин. - Теперь - моя очередь. Внимайте, друзья, как погибло знаменитое королевство логров. Никто больше вам этого не расскажет, потому что только я один знаю правду. - Андрей ненадолго задумался. - Разумеется, во всем была виновата женщина. Если кто-то знает королевство, погибшее из-за мужчины, тот может смело выйти вон. Само собой, это была не какая-нибудь замарашка с кухни Камелота, это была прима - королева Гвиневера. Коротко опишу вам ее буйный нрав... Нет, пожалуй, не стоит. Началось все как будто с пустяка: королева ввела в Камелоте новшество - по утрам она приглашала рыцарей в будуар и одевалась в их присутствии. Дальше - больше: вскоре сэры наблюдали, как перед сном королева превращается в ню. Ночью смущенные рыцари прихватывали с собой эль - остроумный сэр Гавейн называл это баром со стриптизом... Собственно, дальше неинтересно. Храбрейшие рыцари почли за благо сменить систему ценностей. Доблесть и благородство уступили место выгоде и тяге к комфорту. Вскоре субэтнос логров впал в фазу обскурации и был без труда покорен Кордовским халифатом. Вы спросите: при чем здесь королева Гвиневера? Ответ прост, друзья мои: с легкой руки этой отъявленной женщины в королевстве не осталось добродетели, а королевства без добродетели не стоят. Вот он где - марксизм!
- Пошлятинки домашний привкус, - оценил историю Скорнякин.
- Ну вот, - обиделся Жвачин. - Все хотят жениться на красивых. А некрасивых-то куда?
3. ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ВЕРСИЯ,
ИЛИ НЕКОТОРЫЕ ДОПОЛНЕНИЯ
К КАТАЛОГУ ГЕРОЕВ
Ваня Тупотилов стоял под душем и наблюдал, как намокают, темнеют и распрямляются внизу его живота пушистые волосяные завитки. Жуир, беспечный мажор, мастер вымирающего жанра жизни, он держал за правило: перед тем, как отправиться в/на/по/к - туда, где возможны встречи с женщинами, непременно привести себя в полный гигиенический порядок. Тупотилов собирался в "Пулковскую" - на работу. Выражение лица его было сосредоточенное, но в действительности Ваня ни о чем не думал - его редко озаряли ясные откровения жизни, догадки о законах ее действия. Если же проскальзывал в голове быстрый хвост мысли, то казалось беспокойным, неоправданно хлопотным ловить и вытягивать на свет из путаных мозговых нор эту юркую, мелькающую тварь. Тупотилов не думал - он грезил.
Мнилось Ване, что вернулись еще не поросшие муравой золотые времена фарцовки, когда иноземцы (на арго мажоров - "тупые") на деревянные рубли и кожаные полтинники меняли одежду ("кишки"), промышленную мелочь или валюту. Случалось, жулили так: благодаря известному сходству югославских пятидесятидинарных банкнот с советскими полусотнями находчивые утюги и мажоры платили за товар деньгами, имевшими хождение лишь на территории балканской страны, поставлявшей в Россию консервированную ветчину. Потом клерки в туристических компаниях наладили инструктаж, и тупые среди "тупых" перевелись. С тех пор дверь клозета в квартире Тупотилова была оклеена денежными знаками страны, чья аббревиатура - СФРЮ - удачно звукоподражала протоветчине. Грезилось Ване, что вернулась дивная пора, что срывает он с двери бумажки и объегоривает "тупых", скупая у них по курсу десятилетней давности баки, чухонки, бундес-марки, паунды... Он богат! С коньяком, букетом роз и тугим бумажником идет Ваня к неугомонной Рите-Пирожку, которая однажды выручила Тупотилова крупной бессрочной ссудой и так заполучила должника в бессрочное пользование. Пирожок, страдающая избытком плоти, открывает дверь и, не веря глазам, со словами: "Розы, ешкин кот!" - шлепает ладонями по могучим бедрам. Большая, бессильная грудь мягко плещется в вырезе халата. Через миг Ритины пальцы привычно тянутся к пряжке Ваниного ремня. Но Тупотилов пресекает наезд бдительной рукой обладателя пятого дана по кунг-фу. Раскрывается бумажник, Тупотилов отсчитывает тысячи и сует их Пирожку в распах халата. Деньги слетают на коричневую лакировку паркета - это красиво. Ваня протягивает Пирожку букет из четырех роз. Следом появляется коньяк: "Подружкам оставь - поминальный..."
В этом месте воображение Тупотилова малодушно замялось. На убийство Риты-Пирожка, этого бесстыдного, хищного зверька, принявшего образ степной плодородной Афродиты, Ваня не мог решиться даже в помыслах.
В мажоре погибал артист.
После двухнедельной оттепели в Петербург, как генерал в солдатский бордель, заглянул строгий морозец. Февраль вспомнил службу, подтянулся, застегнул мундир на все пуговицы. Стараясь не поскользнуться на ледяной корочке, Тупотилов, с болтающимся на груди пустым футляром от "Никона", трусил по Московскому проспекту. По пути Ваня выкурил сигарету с подружкой, торговавшей всем подряд в коммерческом ларьке на углу универмага (наряженное под флирт деловое знакомство - через этот ларек Тупотилов не раз продавал отфарцованные вещи, - впрочем, часто Ваня увлекался и переставал понимать: дело - это причина флирта или предлог?), зашел в кафе "Меридиан" и выкупил у пенсионера-гардеробщика две медали с чеканным профилем Сталина, удачно сторговал официанту Кузе ботинки из желтой кожи растительного крашения и только после этого зябким подземным переходом, выложенным заиндевелыми, как стенки морозильной камеры, гранитными плитами, направился к "Пулковской".
Сверху сыпалась редкая снежная крупа. Небо над хрупким заледенелым городом неспешно текло куда-то на юг, будто было широкой рекой, а Петербург, запрокинув лицо, лежал на дне ее. Тупотилов не замечал небесной реки - при виде открытых пространств его городская душа слабела и бездомно тосковала.
Тупотилов прошел мимо ливрейного швейцара в теплый, застланный немым паласом холл. В глубине его, в преломлении стеклянных дверей, мелькнул партикулярный пиджак старлея - мужа бывшей путаны Светки. Оперуполномоченный был мздоимец. Тупотилов его не уважал. Свернув к ресторану, Ваня, как торговый корабль в вечерний порт, вошел в празднично расцвеченный полумрак, где слышались смех, выразительная русская речь, гласнообильное чухонское лопотанье, и где белые рубашки халдеев в лучах хитроумных ламп светились, словно фосфоресцирующие медузы.
Плечо Андрея Жвачина, покрытое рыжей кожей дедовского пальто, тяжело давил ремень сумки. В сумке лежали три продовольственных заказа с тушенкой, китайским колбасным фаршем "Великая стена" и дробленой гречкой. Заказы взяла на службе Варвара Платоновна - она работала в "Электронстандарте", играющем в гляделки с волоокой (дымчатые стекла) матроной "Пулковской". Жвачин едва успел выйти на Московский проспект, как тут же столкнулся с Тупотиловым. Ваня распахнул объятия. Жвачин считал себя умнее Тупотилова, поэтому сдержанно подал руку.
- А в валютник?.. - спросил Ваня, поправляя на груди камуфляжный "Никон". - В валютник-то пойдем?
Андрей обещал солдатке Вере не задерживаться, но он был своему слову никто. Нырнули в стылый подземный переход. По пути говорили шутливо и о пустом, как и следует случайно сошедшимся людям, друг к другу благоволящим в час досуга, но судьбой друг друга не увлеченным.
В холле "Пулковской" неожиданно возник москвич Сяков, который сосредоточенно изучал у регистрационной стойки гостиничный счет. С любого ракурса Сякова узнавали по голове, имевшей выразительную форму давленой груши. Причиной тому явилась рано открывшаяся тяга к чтению. Он читал постоянно, по большей части лежа, подпирая голову кулаком, - в тех височных и заушных местах, где кулак поддерживал неокрепший детский череп, образовались отчетливые вмятины.
Сяков был давним знакомым Исполатева по археологическим экспедициям в Нимфей. С той поры прошло немало лет, и за это время Сяков проявил себя достойным сыном своего полнокровного, спешащего заработать все деньги на свете города - окончил университет, выпустил прыткий роман и в результате закрученной улиткой интриги вошел в состав совета директоров издательской корпорации "Речь". Сяков прибыл в СПб по службе - как представитель "Речи", он вел переговоры с Петербургской епархией, британским отделением международной ассоциации "Христианская миссия" и финской целлюлозно-бумажной фирмой о создании межконфессионального совместного предприятия "Библейская комиссия". Вчера подписанием соглашения о намерениях переговоры успешно завершились.
Вид Сякова совершенно не вязался с его положением - прическа мальчика-луковки, вся из случайных стрелок и зализов, бахромящиеся джинсы, под распахнутой грубовыделанной дубленкой виднелся грубый, как плетень, свитер. По-московски сочетая в себе безбрежное панибратство и деловитость, вначале он производил на собеседника болезненное впечатление, но в конце концов умел внушить доверие, которое, впрочем, не всегда оправдывал.
Под стойкой у ног Сякова лежала сумка - член совета директоров корпорации "Речь" готовился отвалить в Москву.
- В валютник? - Сяков почесал бугристую голову. - У меня коньяк есть.
- А пивом размяться? - сказал Жвачин. Мысль о скором возвращении к Вере окончательно в нем померкла.
Сяков подхватил сумку, забрал оплаченный счет (регистраторша посмотрела на него как на сигарету, которую закурила без желания), и компания двинулась в глубь холеной гостиничной утробы. По пути Сяков рассказывал о межконфессиональной "Библейской комиссии", весьма преувеличивая собственный вклад в ее создание.
- Может, лучше - порнографический журнал? - спросил Жвачин. - Есть хорошее название - "Колокол". Проиллюстрируем рентгеновскими снимками соитий. За мной статья о дополнении Уголовного кодекса пунктом "Изнасилование в целях самозащиты"...
- Не гони гусей, - отмахнулся Сяков. - Мы - солидная фирма.
В валютном баре сидели белобровые, будто недавно из хлорки, представители финской целлюлозно-бумажной фирмы. Их общество - тигровая лилия в букете пушицы - украшала вызывающе грациозная Светка. Икебана помещалась в плюшевой кабинке напротив стойки бара. Финны вежливо улыбнулись и вразнобой кивнули Сякову, однако, разглядев рядом с деловым партнером Тупотилова, удивленно приподняли млечные брови.
- Я им сегодня полковничью папаху продал, - сказал Ваня, переводя с пушицы на лилию влажнеющий взгляд. - Торговались, как голые за портки...
Светка выпорхнула из плюшевой берлоги и, ворожа бумажных финнов тылом, в облаке дорогого аромата - экзотический дух простоцветной русской купальницы - подошла к стойке.
- Я тебя не люблю, но ревную, - сказал Жвачин и осклабился.
- Жабу свою ревнуй, - посоветовала Светка и осмотрела Сякова. - А это что за петушок на палочке?
- Это - москвич Сяков, Большая Медведица Пера, - представил Сякова Андрей. - Деловой партнер твоих чухонских кобелей и давний друг Исполатева.
- Чума ваш Исполатев! - выразилась беспардонная Светка. - Я к нему из-под замка сбежала, счастье семейное похерила, а у него дома какая-то шахна сидит и ушко ему ласкает! Я ей говорю: ты что моего крысика ластами трогаешь? А Петя меня за дверь вывел и говорит, что обожает эту жабу, как...
- Как Перикл Аспазию? - подсказал образованный Сяков.
- Не твоего гигантского ума это дело, - осадила основателя "Библейской комиссии" Светка. - А иметь сразу двух любовниц ему, видишь ли, не позволяет его уважительное отношение к женщине!
- Любовь портит людей. - Жвачин вылил себе в рот пиво и обсосал усы. - Она лишает их чувства справедливости.
- Это она из порядочных людей сволочь делает, - возразила брошенная проститутка, - а из такой оторвы, как я, может, и хороший человек получится.
- Что ж ты тут?.. - Сяков кивнул в сторону поблекшей икебаны.
- Я со старлеем пришла мириться, а он у себя в кабинете утюгов потрошит. Решила переждать с милашками... - Светка положила в яркий рот мизинец и запустила в финнов улыбку, достающую до семенников. Финны заулыбались ответно, осторожно косясь на Сякова.
Дюжий бармен загнал в стереосистему кассету "Наутилуса", и Бутусов зловеще объявил обреченному на компанию певца богу: "...я хочу быть с тобой, и я буду с тобой".
- Не возвращайся к старлею, - сказал Тупотилов. - Давай, я буду твоим крысиком.
- Тебе Пирожок уши оборвет. - Светка поцеловала Ваню в лоб. - Лучше забывать Петю с каким-нибудь чучелом, чтобы этот бабник увидел, на кого я его поменяла, и ужаснулся. Но, если хочешь...
Тупотилов просиял и азартно метнул на стойку доллары.
- Шампанского!
Невозмутимый бармен ленивым, но точным движением принял деньги. Шампанское решили разбавить коньяком, извлеченным из сумки Сякова.
- Выпей отсюда, - попросила Тупотилова Светка и капнула приготовленную Жвачиным смесь в ямочку своей ключицы.
Ваня выпил.
- Чего-то не хватает, - сказал Сяков, смакуя напиток, пригубленный без причуд.
- Вишни? - предположила Светка.
- Сигареты? - предположил Жвачин.
- Исполатева, - сообразил Сяков.
- А вот этого нам не надо! - Ваня смотрел поверх Светкиного плеча.
Все обернулись. В дверях валютного бара, с кирпичным от крепкого чувства лицом, стоял старлей.
- Ты что здесь делаешь? - Нервической походкой мздоимец подошел к стойке.
- Отгадай с трех раз, - предложила невозмутимая Светка. - Я нюхаю розы в Версальском парке, лежу на городском пляже в Сан-Паулу или пью с мальчиками шампанское и жду не дождусь, когда ты купишь себе барабан и возглавишь колонну идущих на х.й?
Бармен деликатно отвернулся к стереосистеме и принялся увлеченно настраивать частоты на эквалайзере. Сяков прыснул в фужер.
- Вон! - Старлей раздул ноздри.
- Сходи помочи головку, - посоветовал оперуполномоченному Тупотилов.
- Что?! - не доверился ушам старлей. - На нуль помножу! Всех в КПЗ заквашу, фарца хренова!
- Не метите пургу, - сказал член совета директоров корпорации "Речь", незнакомый с семейной драмой старлея. - Мы сейчас допьем коктейль и улетим в Хельсинки.
- И я с вами! - Светка полоснула ладонью по нежному горлу. - Мне этот жандарм - вот где!
Финны на время забыли о бутербродах с семгой.
Старлей был на полпути к истерике. Он исподлобья смотрел на Светку и часто смаргивал, прогоняя незваную слезу. Под скулами его вздувались и опадали плотные гули.
- Я что, хуже этих?! - Огненный перун поразил Тупотилова. - Я тоже человек! Мне скоро капитана дадут!..
- Ты ему кто? - спросил Сяков Светку.
- Жена.
- Тяжелой кувалдой лупит человека Бог, - изрек основатель межконфессиональной "Библейской комиссии".
Андрей Жвачин, не любивший скандалов с участием милиции, допил коктейль и предложил отправиться на Миллионную, чтобы там спокойно и основательно выпотрошить сумку Сякова, коньяку в которой оказалось много. Тупотилов поддержал Жвачина пустым бокалом.
- А в Хельсинки полетим завтра? - спросила Светка.
- Завтра, - сказал Сяков и махнул старлею. - Мы пошли сдавать билеты.
Поддернув брючины, опер с тяжелым стуком упал перед Светкой на колени:
- Не уходи! Ради тебя... приказ нарушу!
Бармен оторвался от эквалайзера. Финны стряхивали пепел мимо пепельницы.
- Шиш! - безжалостно рубанула Светка. - Ты меня две недели под замком держал. Прочь с пути моего падения!
- Двух баб я в жизни любил, - внезапно лопнул старлей, - Россию и тебя! И обе - бляди!
Из глаз его, как-то уж вовсе по-гаерски, двумя светлыми фонтанчиками брызнули слезы. Оперуполномоченный вскочил, с глухим рыком схватил высокий табурет за металлическую ногу, поднял над головой и, беззвучно артикулируя губами, прицелился тяжелым основанием в Светкин лоб. Тупотилов, не раздумывая, поразил Карандышева ногой в грудь. От резкого движения футляр "Никона" перекинулся Ване на спину. Старлей с вознесенным над головой табуретом влетел в пустую плюшевую кабинку и что-то там с коротким треском сокрушил.
Жвачин принял на плечо свою тяжелую сумку. Тупотилов взял Светку за руку и потащил к выходу. Около покалеченной кабинки Светка задержалась.
- Дело - не штаны с лампасами, шьется быстро, - сказала она шевелящемуся под перекошенным столом мужу. - Если Ване шить надумаешь - век меня не увидишь!
Финны, смакуя нежную семгу, качали головами.
Густой февральский вечер терзала хлесткая метель. Матовые фонари в сиреневых ореолах обессилели, их словно заключили в фарфор - светясь, света они не давали. Приятели оглянулись на аккуратное приземистое здание "Пулковской", и в этот миг реальность расщепилась - выпустила из набухшей почки сразу два побега.
В одном ростке мир оставался прежним. У кафе "Меридиан" взяли такси и помчались сквозь пургу по расцвеченному неоном Московскому проспекту. Жвачин с переднего сиденья рассказывал армейскую историю о том, как однажды во время дежурства за пультом радара он выпил с напарником два флакона одеколона "Бэмби", но тут какой-то стервец объявил учебную тревогу, и им полтора часа пришлось сидеть в противогазах. На заднем сиденье Сяков прикладывался к бутылке коньяка, а Тупотилов со Светкой деловито целовались.
В квартире Жвачина закусывали молдавский коньяк русской тушенкой и китайским колбасным фаршем "Великая стена". Ваня и Светка заперлись в ванной. Вера заснула с открытым ртом в кресле. Неугомонный Сяков телефонировал Исполатеву, и тот вскоре приехал с Аней-Жлей и недоделанным сценарием телепередачи о пропавшей из колчаковского поезда части золотого запаса России (Аня работала редактором в телепрограмме "Ахнули"). Варвара Платоновна выпила свои транквилизаторы и ушла спать. За пятнадцать минут Исполатев и Сяков вчерне сценарий добили, после чего Петр заявил Жвачину:
- Ангел мой, выше меры превознося добродетель, ты косвенно даешь оценку истинного масштаба зла. Получается, что добродетель держится в цене потому, что она явление редкое, а подлинные движители человеческих поступков - порок, злоба и бессердечие. Но это чушь. Зло в мире почти всегда - результат невежества. Любое доброе намерение может причинить столько же вреда, сколько и злое, если это доброе намерение исходит от незнающей души. Люди в той или иной степени пребывают во мраке неведения, степени этого неведения и называются добродетелью или пороком. Не существует доброты, если эта доброта не обладает ясностью видения. Логры погибли не от распутства королевы Гвиневеры, а от небрежения законами сакральной иерархии.
С неуправляемым сиянием на лице появился из ванной Тупотилов. Свеженапуазоненная Светка при виде Ани чуть не устроила прю, но вскоре они уже чокались рюмками, и Светка рассказывала сопернице свою сложную мечту: жил на свете старорежимный генерал Скобелев, получивший оприличивающую "с" к фамилии по высочайшему соизволению, известен был как усмиритель имама Шамиля, покоритель Средней Азии, пленитель турецкой армии Вессель-паши, а умер он, представь, в публичном доме на Петроградской, прямехонько на проститутке; разумеется, шалава эта прославилась, подскочила в цене и сколотила приличный капитал, весь Петербург звал ее "могила Скобелева" - чудо как повезло! Исполатев сказал, что, во-первых, Шамиль капитулировал, когда Скобелеву было шестнадцать лет, а во-вторых, он почему-то думал, что белый генерал Скобелев умер в Москве.
- Значит, на проститутке откинулся его папа, - сказала Светка.
- Понятно, - сказал Петр, - генерал-лейтенант Скобелев Первый.
Побег из почки тянулся дальше: Тупотилов пил коньяк из Светкиной ключицы, Сяков обещал Исполатеву место в "Библейской комиссии", Петр нежно пожимал ладошку Ани-Жли, Андрей вспоминал историю о том, как его дедушка - верный сталинский расстрельщик, - возвращаясь однажды по набережной с ветеранской пирушки, почувствовал тошноту, перегнулся через гранитный парапет и вместе с недоваренной бастурмой изверг в свинцовые воды вставную челюсть.
Поздно ночью Сяков приехал на Московский вокзал, сунул проводнику деньги и через четверть часа в его, проводника, купе пил крепкий чай, по великоросской привычке не вынимая ложечки из стакана. За окном проносились мглистые пространства, а в бугристой голове Сякова созревала огромная метафора времени-дерева, чьи побочные ветви мертвы, и неизвестно вершине о их существовании, ибо древо незряче, а гулкие соки, ползущие к вершине от корней, в безжизненные ветви не заходят.
В другом ростке здания "Пулковской" приятели, обернувшись, не увидели. На месте гостиницы открывался близорукий метельный простор. Оглянулись назад - нет фарфоровых фонарей. Кругом - ночная завьюженная степь.
Вдали сверкнул язык живого огня. Пошли на свет. С убеленными бровями и ресницами, склоняясь навстречу ветру, добрались до каменных ступеней храма, в портике которого, между колонн с каннелюрами, пылал могучий треногий светильник, захлестываемый вьюгой, но негасимый. Высоко на заснеженном фронтоне огненные блики высвечивали колючие письмена.
- "Постигни - ты только человек", - прочел Сяков, знавший по-гречески, латыни и немецкому. - А Сократ твердил: "Познай себя"... Ясно - мы в Дельфах у оракула Аполлона Пифийского.
- Это далеко от метро? - спросил Тупотилов.
Сяков взошел по ступеням к трепетному светильнику. Остальные не отставали. В конце сумрачного протяжного зала, на полу которого были наметены снежные готические языки, виднелся колодец. Воздух над жерлом тревожно вздрагивал. На каменном бортике колодца в черной накидке, спущенной на лицо, как летучая мышь, как накрытый тряпкой могильный крест, сидела пифия.
- Не люблю чудеса, - сказал Сяков. - Они не экономичны. Они требуют сверхусилия, которое, собственно, и требует жертвы.
Жвачин вытащил из сумки пакет дробленой гречки.
- Сойдет?
Тупотилов снял с шеи футляр "Никона". Сяков достал бутылку коньяка. Светка - начатый флакончик "Пуазона".
- Феб, зачем ты убил Пифона? Зачем нарушил экологию мифа? - спросил Жвачин.
- Ко мне Петя вернется? - спросила Светка.
- Как к весне пойдет доллар? - спросил Тупотилов.
- Почему мы все такие уроды? - спросил Сяков.
Накидка пифии шелохнулась, но тут рост ветви прекратился - в основании побега созрел некий тромб, перекрывший путь сокам к странному ростку. Побег, лишившись пищи, замер в том нелепом виде, в каком...
Продолжение повести
