Сергей Гандлевский

ПОЭТИЧЕСКАЯ КУХНЯ


          СПб.: Пушкинский фонд, 1998.
          (Серия "Зеркало")
          ISBN 5-89803-006-9
          С. 25-28


СИТУАЦИЯ Ц

            Четверть века назад, когда мы познакомились, Алексей Цветков был сложившимся двадцатипятилетним поэтом; а я, недавний школьник, только начинал заниматься литературой. Теперь мы с ним, вопреки арифметике, ровесники. Но моё юношеское восхищение его талантом не претерпело изменений, хотя с годами многие установления и авторитеты былого, мягко говоря, сдали.
            Цветков - уроженец провинции; не знаю как где, но в России это значимое понятие. Провинциализм, истолкованный как личная обида, оставляет на потерпевшем пожизненную печать растиньячества. Но недюжинная личность, теперь я о Цветкове, вольна ощутить провинциальность, как иносказание о здешнем прозябании и томлении, как притчу о человеческой неполноценности, и возвести факт биографии в степень духовной жажды.
            Одна из характеристик таланта вообще - это как раз обострённое чувство онтологической ущербности, жадное и ревнивое, подростковое и провинциальное отношение к миру. Commе il faut Толстого, великосветская озабоченность Пушкина - того же происхождения. А ⌠полноценный■ человек, ⌠столичный■ человек - одновременно и уморителен, и чудовищен.
            Уже к началу знакомства Цветков обогнал в учёности друзей, за последовавшие годы мы отстали от него навсегда. Я не считаю его лучше или сильнее прочих замечательных людей, с которыми сводили меня обстоятельства - нет; он человек как человек, хороший человек. Но исключительную насыщенность и драматизм цветковской внутренней жизни я объясняю тем, что он, как и все мы, грешные, хочет себе нравиться, но - и в этом его особенность - не может, если не почувствует за собой всей правоты. В этом тщетном стремлении совпасть с истиной, не подгоняя её под себя, - мало смирения, но какой стимул для развития!
            В молодости бездельник и прожигатель жизни, в литературе он всегда был изувером. На исходе хрущёвской оттепели бытовую поэтическую вольницу охотно путали с литературными вольностями от неумения; у Цветкова была воля - он писал венки сонетов.
            Пастернаковское назидание по поводу архивов и рукописей Цветкову не за чем принимать к сведению: он - и здесь я не встречал ему равных - с великолепным равнодушием относится к уже написанному, более того, на том стоит:

                        ...Помнишь, у тебя
        (у нас, пожалуй) был такой приём
        самооценки: если, перечтя
        свои стихи по истеченье года
        с момента авторства, находишь их
        хотя бы сносными - затей другую
        карьеру...

            Будто ему жизни немерено, или он знает за собой способность поражать ещё и не такие цели. В быту Цветков скорее буржуа, чем дервиш. Но его максималистский перенос жизненного итога за горизонт жизни - вполне непрактичен и свидетельствует об уровне притязаний, мало похожем на обычное честолюбие и, тем более, тщеславие.
            Поэзии, как известно, положено быть глуповатой. Любить жизнь и не приставать к ней с расспросами. Цветков же только тем и занимается, что взыскует смысла. И, странное дело, ему это сходит с рук. Вероятно потому, что анализ, рефлексия, помноженные на авторский темперамент, изменив своей природе, превратились в страсть. Вот какими словами заканчивает он любовное стихотворение:

        Я в руки брал то Гуссерля, то Канта,
        И пел с листа. И ты была со мной.

            Творческий путь Алексея Цветкова изобилует крутыми поворотами, но казнь рассудком, горе от ума остаются неизменными на всех виражах этого маршрута. Отсюда и пренебрежение к вдохновению, связанному для него с помрачением сознания.
            Чрезвычайно развитое воображение позволяет Цветкову не только создавать двухъярусные сравнения, вроде: ⌠И месяц врезался в неё топором, щербатым, как профиль Шопена...■, но и строить целое большое произведение на развёртывании и реализации метафоры. Сюжетом книги ⌠Эдем■ послужило расхожее в СССР образное отождествление эмиграции со смертью.
            Книга оставляет сильное и гнетущее впечатление. Это рассказ о вырождении двойника поэта, продолжающего на родине жизнь в сослагательном наклонении. Весь круг цветковских неотвязных тем и настроений попал в фокус его последней поэтической работы, и придал ей сложный пафос желчности, набожности, гордыни, презрения и отвращения к жизни и людям. Такой темперамент обращает всю нерастраченную приязнь, на тех, кто не замешан во взрослом человеческом бытовании, иначе говоря, в грехопадении - на Бога, детей, животных. Недаром у Цветкова столько зверья в стихах, а есть и книжка для детей - ⌠Бестиарий■. Недаром евангельское стихотворение из ⌠Эдема■ - шедевр религиозной лирики.
            Мизантропия и сатира, гордыня и морализаторство - эти этапы гоголевской духовной эволюции реальны и для Цветкова, но, по счастью, он - эстет до мозга костей, и в конце концов почти всегда берёт сторону искусства.
            ⌠Эдем■ - замечательно задуман и очень драматичен. Книга даже драматичнее, чем представляется, и внимательный читатель обнаружит в ней не только повесть о человеческом поражении героя, но и зловещую и мастерски воссозданную агонию русской поэтической речи. Она на глазах читателей утрачивает привычный облик, впадая в речеподобную бессмыслицу, в цитату, в темноту, в неразрешимую витиеватость, теряет оснастку размера и рифмы и, наконец, становится речью английской.
            Мучительная языковая метаморфоза, точно оборотничество в фильме ужасов, становится главным литературным событием ⌠Эдема■. Происходит перерождение клетки стиха - меняется его фонетика: звонкие и сонорные вытесняются свистом и стрёкотом глухих и шипящих. Интонация - всё реже вдох и выдох, всё чаще - задыхание от негодования. У стихов садится голос, они переходят на шёпот и умолкают. Герою, alter ego поэта, исполняется тридцать семь лет, о чём он со значением упоминает в одном из стихотворений. К лирике Цветков с тех пор не обращается. Он начинает писать поэму в прозе под названием ⌠Просто голос■. Превращение в ⌠Эдеме■ ⌠шума и ярости■ жизни в ⌠визг и скрежет■ - трагично, и шекспировский рык, на который подчас срывается автор, не кажется чрезмерным.
            Если кому-либо на минуту покажется, что я не превозношу, а сужу Цветкова, пусть обратит внимание на то, в ряду каких имён я поминаю его имя.
            Есть писательские судьбы впечатляющей многозначительности. Наблюдателя передёрнет от внезапного осознания того, ⌠что речь даётся кроме шуток, как женщина или война...■, от догадки, какое личное дело литература, какое предельное. На эту черту вывел Цветкова его редкий талант.
            Итог возможных претензий к Цветкову - чтобы он перестал быть Цветковым. И кем тогда? Ивановым, Петровым, Сидоровым? Вряд ли он соблазнится. А потом, помянутые поприща по праву рождения уже в работе. ⌠Ситуация А, ситуация В, ситуация С...■




Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Гандлевский "Поэтическая кухня"


Страница подготовлена Сергеем Карасевым.
Copyright © 2000 Сергей Маркович Гандлевский
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования