Сергей Гандлевский

ПОЭТИЧЕСКАЯ КУХНЯ


          СПб.: Пушкинский фонд, 1998.
          (Серия "Зеркало")
          ISBN 5-89803-006-9
          С. 92-95


МЭТР

            Столичное поэтическое ⌠гуляйполе■ семидесятых годов не имело мэтра. Пишущие провинциалы-южане чтили Чичибабина и обыкновенно появлялись в Москве после харьковской инициации. Но в самой Москве подобного непререкаемого авторитета не существовало. При жизни Ахматовой и Пастернака мы были детьми, а когда подросли и стали озираться в поисках учителя и вожатого - классиков уже, как говорится, Господь прибрал.
            Литературные беспризорники, мы начали сбиваться в стаи. Корысти в этом не было: ни поодиночке, ни сообща никому ничего не светило. Нас сближало родство духовных запросов и отщепенство. Исподволь на годы вперед заключались дружеские и поэтические союзы.
            В каждой такой компании имелся свой гений, два-три таланта и несколько дарований поскромнее. Само собою разумелось, что центр данного дружеского круга совпадает с центром современной литературы; чужакам отводилась окраина. До явных междоусобиц с хватанием за грудки дело доходило редко, но взаимное высокомерие процветало. И если в каком-нибудь салоне случай сводил лицом к лицу двух удельных гениев с норовом - было на что посмотреть.
            Но поэтический старейшина ⌠над схваткой■, общепризнанный маэстро, повторяю, отсутствовал. Жизнь обделила сильным, должно быть, по молодости лет переживанием: с трепетом нести рукопись на почту, выводить на конверте легендарное имя, испытать жар и холод в ожидании ответа, наконец дождаться приглашения и позвонить в заветную дверь. Вот кто-то, как назло, долго возится с замком, и (ущипните меня!) в дверном проеме - Великий Старик/Старуха! Уже я шествую за кумиром в кабинет, два-три часа беседы пролетают, как одно мгновение, - и теперь до скончания дней я буду вспоминать, цитировать, чистосердечно перевирать эти по-стариковски размягченные и многозначные до полной бессмысленности речения. Чего не было - того не было.
            Приходилось довольствоваться чтением классиков и общением с поэтами-сверстниками через обремененный портвейном стол. Этого хватало за глаза, иной расстановки сил и не мыслилось - если классик, значит, умер; раз жив, значит, не классик.
            Вероятно поэтому знакомство со стихами Арсения Тарковского озадачило: он не вписывался в привычную картину мира. За что на склоне лет и поплатился двусмысленным признанием. Хвалить Тарковского искушенному человеку подобало с оговорками, с поправкой на Мандельштама. Слог этой лирики вызывал у решительных знатоков поэзии подозрение во вторичности, в использовании лекал ⌠серебряного века■. Один обаятельный сноб сказал с уморительной ужимкой: ⌠Тарковский-Валуа■. Была и вовсе хулиганская характеристика его дарования - ⌠эбеновый катетер■.
            Но наш товарищеский круг, за исключением Алексея Цветкова, любил Тарковского. А я тем более: хитросплетение моей жизни связало в то время воедино сильную неразделенную любовь и его стихи.
            Я сторожил тогда ⌠Московский комбинат твердых сплавов■ за Стрелецкой улицей. Каждую четвертую ночь ходил я в тесной вохровской фуражке по шпалам заводской узкоколейки и бормотал: ⌠И Боже правый, ты была моя!■ или ⌠Никогда я не был счастливей, чем тогда...■, - и мне казалось, что это не чужие слова, а голос моего разбитого двадцатидвухлетнего сердца.
            Дело, разумеется, прошлое. Но не так давно я перечитал стихи Тарковского - они нравятся мне по-прежнему. Да, сходство с Мандельштамом бросается в глаза, но за похожими словами - другая жизнь, другой человек, другой поэт.
            В семидесятых же, по-моему, годах был вечер Арсения Тарковского в ⌠Литературном музее■ на Петровке. Добрую четверть стихотворений автор физически не сумел прочесть: ему мешали слёзы. Тарковский долго искал по карманам носовой платок, сморкался, просил у публики извинения. Мы оказались не на культурном мероприятии, как расчитывали, а сделались нечаянными свидетелями события слишком личного. Душемутительное зрелище подошло к концу, слушатели аплодировали, Юнна Мориц подарила Тарковскому большой букет - старик прослезился снова. Так не ведут себя академичные стихотворцы и эпигоны.
            В 1982 году я познакомился с Арсением Тарковским, встреча была единственной.
            Мне стукнуло тридцать лет, моя беременная жена и я жили зиму в Чоботах - через железную дорогу от писательского поселка. Как-то днем зашел N, наш приятель, и сказал, что договорился с Тарковским привести меня к нему - инициатива посещения исходила от N. Сколько я его знаю, приятель мой занимается историей акмеизма; эти интересы, вероятно, и свели его со старыми поэтами - Липкиным, Тарковским, Штейнбергом. Мы отправились через железнодорожный переезд в ⌠Дом творчества■.
            Увиденное удивило меня, новичка. Я ожидал попасть в хоромы для продажных писак, а шел коридором затрапезного пансионата по казенной ковровой дорожке мимо облупленных дверей. В одну из этих дверей мы постучались и на крик ⌠войдите■ вошли. В комнатке-пенале на незастланной постели сидел Арсений Тарковский. Его знаменитая красота угадывалась с трудом. Если память мне не изменяет, он был в пижаме с подоткнутой штаниной.
            - Что же вы не сказали, что придете с гостем? - обратился он к моему спутнику. - А то бы я пристегнул протез, предупредил мадам.
            N представил меня, выложил из портфеля на тумбочку батон хлеба, заверил, что обещанные лекарства будут со дня на день. Потом с натугой, волоком вытащил беседу на литературную почву, хотя Арсений Александрович не проявил большой заинтересованности. Я прочел два-три, боюсь, что четыре-пять стихотворений. Тарковский помолчал с минуту, вяло одобрил, сказал, что надо сильнее чувствовать. Перевел разговор на Вениамина Блаженных, припомнил несколько строф из него, и впрямь хороших. И дальше заговорил о Махтумкули, вернее об удивительной особенности его поэтического зрения, роднящей туркменского классика со стрекозой. Минут двадцать Тарковский говорил о фасеточном зрении Махтумкули. Вот и все.
            На пути домой я едва сдерживал досаду на топорную благотворительность приятеля. Но досаднее всего, конечно, было равнодушие мэтра к моим стихам. ⌠Надо сильнее чувствовать■, - вспоминал я с обидой, - кто бы говорил, ⌠эбеновый катетер■!
            Неделей позже я судачил по телефону со знакомым поэтом, ⌠скептиком и матерьялистом■, вроде лермонтовского доктора Вернера. Мой собеседник сказал между делом, что только-только вернулся из Переделкина от Арсения Тарковского. ⌠Ну-ну?■ - оживился я.
            - Арсений Александрович - просто прелесть, - сказал знакомый, - он рассказывал про фасеточное зрение Махтумкули.
            Я поделился недавним личным опытом. Мы развеселились, поболтали, простились. Я положил трубку и поежился. Все случившееся предстало мне притчей: о старости, о позднем признании, о молодости - чужой и довольно безжалостной в сознании своего права на внимание.




Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Сергей Гандлевский "Поэтическая кухня"


Страница подготовлена Сергеем Карасевым.
Copyright © 2000 Сергей Маркович Гандлевский
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования