Георгий БАЛЛ

ОЗЕРЕЦКАЯ ПРОЗА

    Вверх за тишиной

        М.: Новое литературное обозрение, 1999.
        Редактор серии - Т.Михайловская
        ISBN 5-86793-072-6





НА МАШИНЕ

            Около станции человек спрашивал: "Чья машина?"
            - Милай! - крикнула мне старуха. Она сидела на узлах. Я ее сразу не узнал - от раннего ли часа, от тумана этого, от ожидания ли - она была без лица. - Милай, - сказала она мне, - езжай с Богом. Хорошо! - и пожаловалась тихо: - Мою росу обило, слышь.
            - А кто повезет?
            - Васька Чичерин проснулся. Он и повезет.
            Васька, худенький, похожий более на подростка, чем на мужика, возился около машины, перетягивал через кузов веревку.
            - До Парноги? - спросил Васька, не поворачивая головы.
            Я поставил чемодан к заднему борту и помог другой старухе втащить узлы. Она тоже была без лица. А сумку старуха не отдала, уселась вперед к самой кабинке и застыла.
            Я тоже влез наверх и успокоился на брезенте в ямке, между ящиками. А внизу глухим голосом человек все спрашивал:
            - Это чья машина? - и канючил: - Ну ты, возьми. Слышь. Это чья машина, леспромхозовская?
            - Отстань.
            - Ну ты, слышь... Ну-у!
            - Чего? Три года только дали.
            - А не пять?
            - Три. Только три. Из Великого Устюга еду.
            - Ладно. Э-э... не галди.
            Человек в телогрейке, бритоголовый, с коричневой шапкой-ушанкой в руке перевалился в кузов. И пошагал по ящикам, отыскивая, где устроиться.
            А внизу уже другой канючил:
            - Слышь? Это чья машина? Слышь...
            Я задремал. А как открыл глаза: все напрочь замеркло от сырости. Небо надо мной обложило тучами. И тихонечко дождиком топотало по брезенту.
            А старуха, что сидела cпереди, затянула:

                А я гляжу в окошечко-о!
                А я гляжу в окошечко-о!
                Во хрустальноё-о во стёклышко-о-о!

            - Что еще? - спросил кто-то снизу. - Не едем, что ли?
            Влезли две бабы. Я заснул.
            - Уркает, - сказала старуха, - ну, теперь уж скоро.
            - Чего?
            Я проснулся. Не торопясь просветало.
            - Я поехала, потому что надо поехать, - сказала самая молодая. - Вон он уж пришел из армии. Он пришел из армии, я все думаю, как мы с ним гуляли. Я ведь ждала. Истопницей работала - так против жару стояла. До солнца, когда торопишься - все бегом, бегом. А в больнице нашей санитаркой я. Так утром скинусь и цельный день туда-сюда, туда-сюда. Так и не дождалась... А тут он пришел. Идет навстречу, а мне подумалось: чего это он не так крепко улыбнулся, а чуть вздернулся. Думаю: не он. Мой-то совсем был другой. Эх, чтоб ему покрепче тогда улыбнуться!
            ...И заплакала.
            - А я поехала, - сказала старуха, - оренбургский платок купила. Все равно 35 рублей тухнуло - вот и поехала.
            "Надо заснуть", - подумал я. И заснул.
            Открыл глаза от боли в низу живота. Согнулся. И сразу получил удар сапогом в лицо.
            - А-а! Зэк проклятый!
            Впереди бабушка, теперь похожая на курицу, спала, уткнувшись носом в черную сумку.
            А тот, в телогрейке, лежал, разбросав руки, и ждал меня. "Хочет перекинуть, - подумал я, - выбросить из машины". Я поднялся и пошел на него, чтобы навалиться и задавить. А тот повернулся и начал тихонько сползать в мою ямку. Я еще ступил и встал на что-то мягкое, прямо живое, а это его шапка. Я протянул руку, - а глаза-то, глаза-то у него закрыты. Я ухватил его за плечо и начал трясти:
            - Ты что, эй! Очнись! Слышишь, что ль?
            Тот забормотал, а потом тихо спросил:
            - Это чья машина? Леспромхозовская?
            Я отвалил его от моей ямки и опять заснул.
            В свете дня на бритоголового было жалко глядеть - лицо земляное, глаза почти совсем затянуло сухой кожей. Из правого уха торчала неправдопобно белая вата.
            - Ты больной? - спросил я.
            - Больной.
            Говорить нам было нечего.
            "Хорошо, что я не стукнул больного", - подумал я. Мне хотелось отмыться, но я и мы все боялись отстать. Машина в любую минуту могла отправиться. И мы ждали, что отправится.
            Наша бабушка во сне твердила:
            - Кажись, уркает? Поехали, что ли?
            - Это, бабуся, у вас в животе уркает, - смеялась девушка.
            Она была веселой, когда не плакала.
            Днем было ничего, особенно если светило солнце. И с каждого поезда от станции бежали люди. Они еще издали кричали:
            - Чья машина? Эй!
            Некоторые кидали в кузов узлы и торопливо лезли. А снизу другие кричали:
            - Слышь! Это чья?!
            Потом те уходили. И приходили другие. И тоже уходили. А мы, те, которые первые, мы сидели на своих местах и ждали. Некоторые нравились, особенно чудак этот, электрик Федя. Влез без поклажи, крикнул:
            - Здорово, почевалы! - и каждому руку. - Электрик Федя, электрик Федя... Мамаша, - сказал он старухе, - ну как, концы запаяли?
            Старуха ничего не ответила, потому что последнее время больше спала.
            А он ее растолкал:
            - Чего, бабуся, везете?
            - Две полушалочки, - отвечает, - коричневая и желтая, платье синее в горошек, а еще кофта шерстяная, неношеная, а тут, в сумке, яички.
            - Я с тобой, бабуся, сяду. Как до места доедем, так и обженимся.
            - Дело сладить можно, - откликнулась старуха... и заснула.
            А вечером он уже пристроился к нашей девушке Любе. Он пристроился, и стали они жить. Сначала ничего. А потом он начал ее поколачивать. Сбегает в магазин. Смотрим, уже бутылку несет. Она-то не плакала. А он ее звал куда-то, торопил все: поедем, мол, поедем. И каждую ночь она кричала:
            - Уйди! Уйди, Федька!
            А он ее жалел.
            И раз в одну темную ночь он и говорит:
            - Слышь, Люба, зима скоро!
            - Что зима, - говорит Люба, - авось одна не замерзну. Ваш брат всегда дорогу проколотит.
            Он и начал выхваляться и заорал:
            - Все концы запаяю! Мне не жениться, так и тебе замуж не идти. Ты поплачь, Люба, через меня. Где твои слезы? Где?
            - Что ты ко мне привязался? - и она засмеялась. - Я с тобой и ноги пристояла, дурак. Отстань, Федька! Ведь я в санитарках работала, сколько вашего брата перевидала. Все мне мужиков жалко. И тебя, дурака. Ты только от меня отвяжись.
            Потом они пели вместе. Тихонечко. Она пела, а он вторил. Хорошо держал.
            И пришло время ей рожать.
            - Маменька! - закричала девушка. - Помоги мне.
            - О, Господи, - успокоила старуха. - Чего ты? Не бессчастные ведь мы. Ребеночек-то хорошо. Прикачнись ко мне, девонька, головкой, а я позову. - И крикнула: - Эй, кто... люди! Таз бы нам. И водички горячей, полотенечко чистое. - И успокаивала: - Ну потерпи... А то давай, кричи, гогони, сколько хватит сил. Вот мы как с тобой уладим, ослобонишься и пойдешь на крылечко перёное с сыночком, а то и с девчушкой - ведь тоже добро. А в лес мы с ними никак не пойдем, в лес темный, дремучий.
            - Федька где? - спросила Люба. - Утек?
            - Федька-то? А он нам теперь зачем? Он нам не надобен. Он тебе свое отэлектричил...
            - Страшно мне.
            - Какие страхи? Ты гляди, будто выскочила на зеленый лужок, а там речушка, цветики-незабудочки, как голубенькие глазоньки, на тебя, горюшу, глядят. А ты вскинулась птахой - кукушечкой да полетела к ближнему лесочку-перелесочку, прямо к высокой сосне или к дубу и - ку-ку, ку-ку, ку-ку... А люди у тебя станут спрашивать: сколько нам, кукушечка, лет осталось жить... А ты свое: ку-ку...
            Девушку, вернее, теперь маму мы все поздравили, кроме, конечно, зэка нашего:
            "Живи с дитём". Получился у нее мальчик... А девушку спрашивали, то есть мы так о ней думать привыкли - девушка, как сыночка назовем?
            Она:
            - Вася.
            И тут ринулся дождик хлесткий, а потом сплошняком, в потоп.
            Бабушка смеется:
            - Слава Господу, Иисусе Христе, окрестили младенчика. А ты, Любонька, ластушка, собери в ладошку воду Божью, попей в сладость да в радость Васеньки... Василия Федоровича.
            И стал для нас крик младенца Божьим праздником.
            - Тоби теперь будет сыночек заступушкой, - напророчила бабушка и заснула.
            - Езжай, Люба, в Молдавию, - сказала женщина с оренбургским платком. Вздохнула от памяти. - Там сады. Ох, там сады! Все дома запружены, и крыш не видать. Человека там убьют, так вот рядом - и не найти. Я тоже молодая думала: уеду в эту Молдавию, уеду.
            - Что? - спросила старуха, проснувшись. - Кажись, уркает?
            Люба прижала ребенка, скрутилась, с улыбкой ушла в сон. Весной и летом было, конечно, разноцветно, тепло. Но и к зимам мы тоже притерпелись. Студено, а ничего... Главное, чтоб машина тронулась.
            Но раз нас чуть не шуганули - совсем чуть не убрали.
            Это было, когда Вася уже подрос, наша бабуля его прынцем звала.
            И вот как-то закричал снизу человек. Он закричал страшно, но нам его не было видно. Он стоял снизу и кричал:
            - Ах вы, сизы-косаты! Ах вы, сизы-косаты, - кричал человек надрываясь, - это сколько же вы надышали! Это вы тут сколько надышали, тепло-витое забрали, тепло-витое по ветру, по ветру пустили, по ветру расфукали...
            - Кажись, уркает, - обрадовалась старуха. - Вот и дождались, слава тебе, Господи!
            - Это начальник, - сказала женщина с оренбургским платком. - Начальник не хочет, не хочет, значит, чтоб мы ехали.
            - Ах вы, сизы-косаты, ах вы, сизы-косаты! - кричал снизу человек.
            - Жалеет нас, - сказала женщина. - С нами ему беда.
            - Чего вы налезли? - кричал человек. - Чего?
            - Страдает через нас, - вздохнула женщина. - А мы-то, мы и пострадать толком не можем, как притерпелись уж.
            Начальник еще долго кричал, а женщина рассказала, как ее сыночка убило в войну. Тоже так вот сидела на станции - и самолетом убило, а другой у нее сын родился глухонемой.
            - Оттого и родился глухонемой, - говорит женщина, - что тот-то больно кричал. Там на станции, как моего сыночка ранило, схватила я его, а кругом ночь - и составы, составы, - я под них и через пути. А сыночек мой кричит, смертным криком надрывается. Я так думаю, что и родился потом глухонемый, что этот-то больно кричал. Кругом грохает - куда бежать: я все через путя по грязи, как лошадь. А впереди - так заборчик, улочка небольшая, думаю: куда стучать? Открыла калитку - думаю, как бы собаки нас с сыночком не задрали. Толкнула дверь... а там, в доме, худой ветер гуляет. Я в другой дом. И тот пустой. Думаю: чего делать? - а ребеночек кричит. Я его байкаю, уговариваю: "Молчи! Молчи!" Зачем это я его тогда - ведь никому не помеха. Пускай бы кричал. Дура я, дура проклятая - вот и замолчал: другой-то сын глухонемой родился.
            - Ну уж, чего вспоминать, - сказала наша бабушка.
            - Маленькая, - сказала Любушка и поглядела на нас ясно, - маленькая я очень любила малину собирать. Нет, ей-Богу любила.
            - Погодите-ка, что я вам расскажу, - засмеялась наша бабушка. - А ты, девушка, догадайся. Это еще дед мой загадывал. - И она тихонько запела:

                А что горит, а что горит,
                А что горит без пожару?
                А что светит, а что светит,
                А что светит во всю землю?
                А что бежит, а что бежит,
                А что бежит без уходу?
                А что цветет, а что цветет,
                А что цветет без опаду?
                А что растет, а что растет,
                А что растет без коренья?
                А что плачет, а что плачет,
                А что плачет без рыданья?
                А что плачет...

            - Замолчи! - крикнула Люба. - Лошадь плачет без рыданья. Вам-то чего, вам-то зачем, а я, а я-то что с Васькой здесь делаю? Ему учиться надо, в институт. Отец у него по электричеству был. - И она заплакала.
            - Эх! - вздохнула бабушка. - Дед-то мой получше бы рассказал. Ох, какой мастер песни говорить! И много знает, о-о-ох. Нонче Четверг? Пасет он, нам в Четверг колейка пасти своих коров.
            И тихонько забормотала:
            - А я гляжу в окошечко-о-о... А я гляжу в хрустальное...
            В ночь разгорелся обычный теперь у нас скандал. Васька бил свою мать и орал:
            - Сволочь ты, гулящая. Нагуляла меня... Вы все тут пердуны заржавелые. Сколько раз меня уговаривали: сейчас, сейчас дернет, тронемся, поедем... А у меня джинсов нет. Мать, ты это как, сечешь? Сука ты, а?
            Люба не отвечала.
            Но он на этот раз спрыгнул с машины.
            - Вася! - крикнула она. - Погоди, сынок, я с тобой...
            И она тоже исчезла в ночи.
            А на другое утро слезла женщина с оренбургским платком.
            А я глядел на здание вокзала, на серое зданьице, с маленьким крылечком, и с доской расписаний, и с урной, с начальником в красной фуражке, и я даже думал, что мы поехали, а вокзал стал поменьше, будто совсем маленьким, а рядом совсем уж маленький начальник в красной фуражке. Да как уедешь - куда? Куда ж от станции? Поезда гудят. И всё серым, серым и чугунно так: у-у-у-у-у - гукает, укачивает.
            8.30, 19.20, а еще 0.15 - и всего две минуты стоят поезда. И хлопают двери на крыльце серого этого зданьица. И народ туда-сюда, туда-сюда: все бегом. А поезд только две минуты, только две минуты, и надо еще билеты закомпостировать. А поезда-то жда... А поезд жда... не ста... не ста... И я засыпал.
            А проснулся оттого - старуха растолкала.
            - Погляди, милай, за сумкой. Я сейчас.
            В 8.30 - как всегда, подошел поезд...
            - Эй! Это чья машина?
            Полезла к нам женщина в плаще и сапогах. Она ловко закинула связанные вместе две кошелки.
            - Ну-ка, молодец, подвинься, - сказала она бритоголовому. - Эй, только дай-ка я гляну, под тобой не мокро? - Засмеялась так звонко и, повернувшись к мужику, что стоял на дороге, закричала:
            - Чего руки развел, - целоваться не станем! С тебя так хватит. - И ко мне: - Стукни, милый, шоферу, - пусть отправляет.
            Я протянул руку, стукнул по крышке кабинки.
            Машина гукнула. И вдруг тронулась.
            - Эй, не пей, лешай! Не пей! - кричала женщина мужику на дороге.
            И опять к бритоголовому:
            - А ты, часом, не пьян?
            И ко мне:
            - И то сказать. Кто нынче не пьет - телеграфные столбы и те чашечки держат.
            - Это чья машина? - спросил бритоголовый.
            - О-о, чего ты к нам привязался. Мы шоферами не работаем. Нам бы только доехать. Да ты не жмись ко мне, ягодиночка. Сладим, что ли, свадьбу?
            - Не тронь!
            - Дай я тебя поглажу, неглаженый. Смотри, какой ухажер - и вата в ухе.
            - Отстань! Это чья машина?
            - Вот заладил, - и ко мне. - Чего это вы какие - как не у себя? - И взялась за черную сумку, что наша старуха оставила.
            - Золотинушка, подай сумку, а я там сяду - меньше трясет, - и она села на старухино место.
            - А ты, красавец, на сумку не садись, там яйца. Цыплят снесешь.
            - А я не сносил.
            - Так еще не время, - и засмеялась. - Снесешь... - И ко мне: - Чего это вы такие? Как не у себя? - И к бритоголовому: - Эй, золотинушка, сапогами не толкайсь, - и запела:

                - Золотинушка моя, давай позолотимся!
                Мы сидим спина к спине, давай позолотимся... И-их!

            - Отстань! Отстань!
            И ко мне:
            - Я тут вечером ехала. Шофер пьяница достался. К машине подступить страшно: а мы, бабы, полный кузов. А он за рулем спит - ну что поделать, ей-Богу, вот смеху!
            Бритоголовый закурил.
            - Чего-то воняет, - сказала она и засмеялась. - Золотинушка, ты это, поосторожней.
            - Отстань! Отстань!
            - Прокладки у машины загорелись, - сказала женщина и вдруг увидела: дымила телогрейка бритоголового. - Ой, мамочки! Молодец, да мы с тобой сгорим.
            Бритоголовый поглядел на женщину, будто не понимая, отчего так дымит. Но уже скинул телогрейку, стал ее давить, мять, топтать. А она дымила. И тогда он с маху - кинул ее на дорогу. Поглядел на женщину - и вслед швырнул шапку.
            - Ах ты, золотинушка! - засмеялась женщина. - Шапка-то еще хорошая.
            А бритоголовый улыбнулся женщине. Вздохнул, вытянул ноги в сапогах и пристроился спать.
            К вечеру мы подъехали к другой станции.
            И я сразу узнал знакомое серое зданьице и начальника в красной фуражке, и доску расписания, и эту урну. К нашей машине уже бежали люди.
            - Это чья машина? - еще издали кричали они. - Эй!..
            И вдруг я услышал: в вокзале играла прекрасная музыка. И кто-то веселый заорал:

                - Он мне ручку крепко жал.
                Я руки не отнимала. И-их!

            - Свадьбу, что ли, играют? - засмеялась женщина. - Надо пойти поглядеть.
            И мы все увидели. Там, в вокзале, за светлыми окнами ходили хороводом праздничные люди, туда-сюда, туда-сюда, а посередке невеста в белом платье, точно кралечка.


    Следующий рассказ               



Вернуться
на главную страницу
Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Георгий Балл "Вверх за тишиной"

Страницу подготовил Дмитрий Беляков.
Copyright © 2000 Балл Георгий Александрович
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования