Георгий БАЛЛ

ДОМ СРЕДИ ЦВЕТОВ

    Вверх за тишиной

        М.: Новое литературное обозрение, 1999.
        Редактор серии - Т.Михайловская
        ISBN 5-86793-072-6





ЦЫГАНКА ГАДАЛА

              Это было совсем недавно, зимой. На Ленинградском вокзале, когда я вернулся в Москву из еще непривычного для уха теперешнего Санкт-Петербурга.
              - Молодой человек, - окликнула меня цыганка, - с тебя много не возьму.
              - Отстань, я тебе не молодой. Я старик. К бабам ступай, а мне ты не нужна.
              - Какой же ты старик? Ты юноша. Я по глазам вижу. Мы правду говорим. Ты не виноват. Ну, давай руку.
              Не понимая сам зачем, протянул руку. Такая в них сила.
              - Вот эта линия - река широкая. А как ее зовут - сам помнишь. А тут - узенькая, зовут Люлька.
              - Нет такой реки, цыганка.
              - Как же ты говоришь, нет... Люлька. И за этим холмиком - любовь. Ты ведь душою не забыл? Давай теперь денег побольше. Не жалей.
              Я открыл бумажник. Она цепко ухватила почти все деньги и засмеялась:
              - Что, вспомнил? Убивец, говно...
              - Значит, что же было? - твердил я себе. - Что же тогда все-таки было?

              В том дачном поселке, среди берез и сосен, наши юношеские души трясло нетерпением. Мы с утра торопливо глотали воздух того жаркого лета нашей вселенной. Мы были первыми людьми на земле, которым дарована жизнь. У нас даже не было имен, а только прозвища. Самым ловким из нас, конечно же, законно признавался Рыжий.
              В центре вселенной существовали две девочки - Пшенка и Манка. Обе голубоглазые, беленькие. Манка - полная девочка, подружка, необходимая, конечно, для Пшенки, совершенной красавицы с длинной тяжелой косой. И что говорить - вся мальчишеская карусель вертелась вокруг Пшенки. Только вот еще чего - ближе всех Пшенка подпускала меня, а я старался показать, что мне почти безразлично. Несколько раз я торопливо целовал ее. И я теперь подозреваю - все, чтобы посмеяться над Рыжим.
              - Рыжий, Рыжий, конопатый...
              По высшему закону, его рука и ее рука - это не мой удел. Ночами он караулил Пшенку, замирал, когда смотрел на нее. И чем больше я понимал, что он один из нас, только он один любит, и он - законный, а я - чужой, тем больше я измывался над ним.
              - Рыжий, Рыжий, конопатый...
              Мы шли с ней рядом. И ничто не предвещало, что мир рухнет, исчезнет.
              Он поджидал нас. В руке у него я увидел пистолет.
              - Рыжий, у отца взял? - спросил я и засмеялся.
              Отец его был крупный военный, который потом попал в немецкий плен, но погиб на Колыме.
              Он молча направил пистолет на меня.
              - Отойди, - тихо сказал Рыжий.
              Я медлил. А Рыжий уже повернул на Пшенку. Мы были от него всего в двух шагах. Рыжий выстрелил. И когда Пшенка, даже не вскрикнув, упала, он выстрелил себе в голову.

              Их хоронили в памятный день 22 июня. Собрался почти весь поселок: взрослые и дети. Повезли хоронить на Немецкое кладбище. Сколько цветов, сколько цветов... С этих двух смертей для меня началась война.
              А потом вся жизнь. Мой движок еще стучит. Живых друзей теперь почти не осталось. Одно слово - старик. "Какой же ты старик, ты юноша, я по глазам вижу".

              Я пошел не в церковь, а поехал на Немецкое кладбище. Зима была снежной, но день промозглый - всюду сугробы, ноги едва вытащишь.
              Руками я разгреб снег с могилы родителей. И низко поклонился. От холода и колючего снега руки мои сделались мучительно красными, не мог уже шевелить пальцами.
              Я пошел искать могилу Пшенки и Рыжего.
              Но снег был глубок. Я понял, что могилы мне не найти. Тогда я подошел к стене кладбища. В стене углубления. Окошечки для урн и фотографий. Из каждого окошечка глядели фотографии, лица - старые и совсем молодые. Я останавливался, всматривался. Кого я хотел увидеть? Просто я знал, что те, на фотографии, были когда-то живы. Пройдя всю стену, почти до выхода из кладбища, я вспомнил безымянную речку, тишину теплого света...
              - Рыжий, Пшенка, - прошептал я.- Неужели вы счастливее меня?
              Я не помнил, как вышел на задворки новостроек к этой безымянной реке. Крест-накрест забито, кто я. А только холодное зимнее небо.
              Внизу - производственный мусор, засыпанный снегом. Я посмотрел вверх, в колокольной белесости неба я ясно различил две кружащиеся багряные точки. Я слился с ними в сладостной свободе.
              Время покинуло меня. Без исповеди моя душа оказалась в бесконечности, по ту сторону жизни.
              - Рыжий, Пшенка, - прошептал я.- Неужели вы счастливее меня?
              И уже не умом, а всем своим существом обрадовался, что мне довелось побывать душой по ту сторону жизни.



    Следующий рассказ               



Вернуться
на главную страницу
Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
Георгий Балл "Вверх за тишиной"

Страницу подготовил Дмитрий Беляков.
Copyright © 2000 Балл Георгий Александрович
Публикация в Интернете © 2000 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования