Леонид КОСТЮКОВ

      Просьба освободить вагоны:

          Повести и рассказы.
          М.: Новое литературное обозрение, 2004.
          Серия "Soft Wave".
          Серийный дизайн обложки Павла Конколовича.
          ISBN 5-86793-308-3

ДАЧНАЯ ИСТОРИЯ

              Он сидит в числе других за длинным столом на дачной веранде – точнее, он обнаруживает себя сидящим за этим столом – веревочка его жизни так далеко отмоталась уже от начала, столько сделала уже вялых непришитых витков по этой огромной стране – сегодня никто из тех, кто знал его маленьким, не думает о нем, не знает и не хочет знать, что он сидит здесь, в числе других, за длинным дощатым столом –
              будучи в командировке в совершенно случайном городе, в паузе, в отдушине этой командировки, затерявшись в пригороде этого города, вместе со случайными новыми знакомыми – на даче знакомых этих знакомых...
              Если он, например, встанет сейчас из-за стола и вежливо, как бы самой осанкой извиняясь за беспокойство, проберется к ступенькам и спустится и растворится в вечере, то никто, ни один человек не придаст этому значения, а когда начнут искать его, он будет далеко, будет где угодно –
              начнут искать не люди – машина, система, работа, командировка – само собой, он никуда не идет – не потому что некуда идти, а потому что он, можно сказать, и так уже уходит, летит, плывет, разрезая время...
              Он смотрит на них – тех, с кем оказался за одним столом, как если бы между ними располагался бы экран телевизора; он примечает женщину – из тех, которых принято называть неприметными, но которых всегда примечаешь.
              Через некоторое время – полчаса, час – он замечает, что все его реплики (большей частью – шутки) немного смещены в сторону этой женщины, слегка сфокусированы на ней; он хочет ей понравиться и замечает это сам за собой – так, академически, на полях...
              По начальному раскладу, он здесь уже вроде бы увязан с некоторой женщиной – у нее большие ноги и большие глаза – ну как увязан? она играет роль экскурсовода: это чайник, это чашка, это ель, это сосна, это небо, это начинается дождь – вы не устали? столько новой информации – и если правильно разыграть то, что уже сдано, то к ночи выпадет приз:
              темнота, теснота, теплота, щель между чужих звуков, плоть, проходящая между пальцев, шепот, робкое дыханье, напряженные, чуть вибрирующие локти – если чего он и не может себе так ясно представить, так это только нежданной помехи – кота, прорехи в крыше совокупно с дождем, чужого племянника, заблудившегося между флигелем и домом...
              и не то чтоб он этого вовсе не хочет:
              тьмы, истомы, атома другой жизни – жизни атома – ток, энергия, пульсация...
              он, можно сказать, скорее даже за...
              Эта неприметная женщина, на которой его взгляд буксует и залипает, как неисправная кнопка, эта женщина – она, конечно же, замужем, она, конечно же, любит этого дурацкого мужа, а он любит ее – так вот все примитивно и скучно – он вдруг злится не поймешь на кого – и из него вырывается то, что действительно отчего-то волнует его:
              Фарисеи спрашивали Христа: вот, в Царствии Небесном мужья снова встретятся с женами, а, допустим, человек любил свою жену, а она умерла, он женился на второй и тоже ее любил – кого же он встретит в Царствии Небесном?
              Христос ответил, что там не будет телесной близости.
              Ну и что?! Пусть не телесная близость... вопрос-то остался... земная жизнь слишком длинна – неужели можно встретить там все, что здесь было тебе дорого? неужели ты обязательно будешь дорог этому дорогому?
              Позвольте! Позвольте! – юноша в очках так и рвется ответить за Христа – там ведь все иначе! возможно, вас там будет несколько копий, так что хватит на всех, и то, что вы там обретете, это ведь будет представлено как объект, а оно как субъект может избрать совершенно другую карму, это как преломление, полиреальность, здесь все непременно нужно сразу, поэтому столько...
              В его очках разливается заходящее солнце, пальцы теребят блюдце, он, наверное, очень хороший, этот парень в очках –
              Нет, говорит, сумрачный здоровяк с другого конца стола, все гораздо проще – там очень много времени.
              И этот ответ постепенно пожирает остальные, как огонь – тополиный пух.
              Давайте, заземляет кто-то, давайте спросим Михаил Борисыча, у него как-никак было две жены. По общему смеху становится понятно, что жены вполне живы, и это совсем другая история. Михаил Борисыч ест салат, хотя все давно пьют чай. Он отмалчивается, хитро улыбаясь в салат, наконец, посылает всех в ж... Все хохочут – громче всех – эта женщина, с которой он приехал сюда – ее глаза увлажняются от смеха и становятся еще больше, наверное, и ноги длиннеют. Та же, якобы неприметная, молчит, слегка улыбается – что-то волнует ее.
              Наверное – ее муж ушел в лес – начался дождь – вот-вот начнется гроза – а он не возвращается.
              Он давит окурок в блюдце и скоропостижно уезжает вместе с длинноногой женщиной, чтобы уныло согрешить с ней в гостиничном номере, где на столе лежат пепельница и кипятильник, а на стенах нет обоев, одна только масляная краска, и такой абажур, что лучше бы голая лампочка –
              и взять ее телефон и добросовестно оставить свой и рассказать, как зовут мать и жену – на случай, если что нужно будет в Москве, там, чаю попить или вещи оставить –
              эти цепочки цифр, в них больше тепла, чем во всем остальном.
              Пока.
              Пока.
              Держись молодцом.

              * * *

              Она все чаще смотрит на часы – муж, действительно, ушел слишком давно – хотя он не мог знать, что приедут гости из города и будет так, в общем, весело...
              Первую молнию она не видит, только слышит гром откуда-то сзади и сбоку, потом поворачивается – за перилами веранды падает светло-серый дождь, сверкает, гремит.
              Потом гроза приближается – не становясь при этом ни ярче, ни громче, просто приближая звук к свету, – потом кончается вместе с дождем, проливается солнце и даже небольшой участок жары; кажется, что природа высыхает с шипением; гости уезжают – возможно, произошла неувязка: один из них не прочь бы остаться, но сформулировал это как "не надо ли чем-нибудь помочь" – а она отказалась сразу и точно; уехал и хозяин дачи, с одной из компаний – продолжать вечер в город, совершенно так же, как из города едут на свободную дачу.
              Она остается одна.
              Никто и не заметил ее смутного страха грозы – да и что, в самом деле, первобытная она или Катерина? вот только Костя отчего-то не идет.
              Она пытается осторожно примерить на себя мысль, что он не придет вообще – сразу поднимается откуда-то огромная боль, какие-то стрелки на каких-то манометрах взмахивают, минуя шкалу, – остается ждать, она ждет, в общем, даже не волнуясь.
              Смеркается. Она моет посуду при слепом свете качающейся лампы.
              Он не придет.
              Он приходит – в мокром плаще и как бы не с той стороны.
              – А корзина где? – спрашивает она, чтобы не показаться ему сумасшедшей.
              Он смотрит на свои руки, словно спрашивая их.
              – Не знаю... потерял.
              Она прижимается щекой к плащу – плащ холодный и мокрый.

              * * *

              Ночью вдруг сон оставляет ее, и она лежит еще с закрытыми глазами между сном и обыкновенной жизнью, и она еще раз повторяет про себя, как молитву, не открывая глаз, что это чудо – что они вместе, еще день, еще ночь, и оба живы, и тут, как часто уже бывало, уверенность оставляет ее, чудес ведь не бывает – ей нужно увидеть, прикоснуться, чтобы поверить; она вытягивает руку, открывает глаза –
              его нет.
              так и должно быть... это и есть обыкновенная жизнь... его нет... не будет... не было...
              Она выбегает из дома – холодный мрачный рассвет, режущая роса, стальные тона, глухое распахнутое небо, огород спускается к реке, он, кажется, сидит в самом низу огорода, она бежит к нему, изображение растет и прыгает из стороны в сторону, как в кинокадре –
              он совершенно неподвижен –
              она останавливается у него над правым плечом, кладет ладонь на плечо –
              он оборачивается, смотрит ей в глаза.
              – Галя?
              – Да что с тобой, пойдем, ты совсем замерз, у тебя ледяные руки.
              – А лицо?
              – Что лицо? лицо чуть теплее.
              – Я смотрел на солнце.
              – Пойдем... пойдем.
              Ей едва удается его согреть.

              * * *

              Через день кончается хлеб, она идет в магазин –
              – Не пойдешь со мной?
              – Нет... извини – я неважно себя чувствую... отдохну.
              – Мужики – мастера отдыхать.
              – Это точно.
              Она стоит в очереди – две старухи шепчутся в другом конце магазина, и она слышит их слова так отчетливо, как они не слышат одна другую и даже, наверное, каждая из них – самоё себя; то ли такая акустика здания, то ли...
              "Молнией – наповал..."
              "Ах! надо же такое..."
              "Говорит: сожжено, уголь..."
              "Он вызвал милицию?"
              "Нет – вы же его знаете, какая там милиция..."
              "Господи..."
              Она прибегает в небольшой дачный двор, залитый резаным сквозь листву и забор солнцем, его не видно – он неслышно подходит сзади:
              – А где хлеб?
              – Боже! Как ты меня напугал. Хлеб?..
              – Там же, где моя корзина?
              – Да...
              Он смотрит ей в глаза и начинает говорить:
              – Я увлекся этими грибами, но почти ничего не нашел, а когда посмотрел наверх, возвращаться было уже поздно, и я решил переждать в лесу. Началась гроза. Я помнил, что молния ударяет в высокое, но не помнил, что из этого следует: держаться высокого дерева или избегать его. Наконец, я встал ни так, ни сяк. С каждым ударом пауза между молнией и громом сокращалась. Я помню – в предпоследний раз не вместился даже один удар сердца.
              потом – вспышка – и я увидел себя в ужасном, надо сказать, виде и сразу подумал о тебе: хорошо, что ты этого не видишь. Потом понял, что умер.
              Я ощущал большую свободу.
              Вот что было обидно: молния не попала никуда больше, ни в высокое дерево шагах в двадцати, ни в березку, около которой я стоял. Она попала только в меня.
              Я поднялся вверх – лес начал втягиваться вниз, у меня закружилась голова – правда ведь, смешно, ведь у меня уже не было никакой головы... потом я потерял сознание, если так можно сказать... пролежал сколько-то, очнулся...
              У меня мелькнула надежда, что я ожил, но я снова увидел то, что осталось от меня, и снова подумал о тебе, и стал плакать...
              сперва я не видел слез, потом мне показалось, что я увидел одну слезу...
              Вот что я понимал: сейчас я могу идти – плыть – лететь – куда захочу, мог в Лондон, в Париж – я не видел их никогда и, в общем-то, мог увидеть только таким образом, но мне захотелось к тебе –
              и я двинулся, а потом почувствовал, что просто иду, а потом ветки стали царапать лицо...

              * * *

              Жарко – он скидывает майку – она ищет шрам от молнии и не находит, хочет спросить, но потом замечает, что исчез и шрам от операции – год назад была операция... а вот шрам от детского ожога есть, остался на руке.
              Ей отчего-то жутко спокойно.
              – И... что дальше?
              – Я не знаю. Я несведущ. Вроде бы душа странствует три дня.
              – Ты так странствуешь...
              – Да, а как же еще?
              Проходит три и четыре дня. Проходит и девять.
              – Знаешь, я думаю, может быть, просто забыли обо мне?
              – Если бы... если бы...
              – Нет, там не могут забыть. Хотя, это такая ведь мелочь – звезды, миллионы лет, материки, а тут...
              – Костя, что я могу сделать?
              – Наверное, сорок дней. Есть ведь еще срок – сорок дней.
              – Но я... я просто не выдержу сорок дней. Уедем в город.
              В электричке она спрашивает его:
              – А что ты чувствуешь?
              – Знаешь, – не сразу отвечает он, – очень холодные руки и ноги и... как после ожога... нечувствительные...
              – А болит?
              – Нет.
              – Дай я помассирую.
              – Не лучше? – спрашивает она через пару станций.
              – Вроде бы лучше.
              – Ты из вежливости говоришь?
              – Нет.
              Между тем тело в лесу вторично находят и на сей раз вызывают милицию, но случается страшный дождь – на сей раз без грозы – и тело, видимо, смывает в овраг. Там его ищут назавтра – и не находят. Остается протокол опроса свидетелей.
              В городе по ее настоянию он обращается к врачу, тот внимательно выслушивает симптоматику, осматривает, тычет, колет, назначает массаж, электрические процедуры, мази. Она достает все мази, кроме одной, потом и эту достает тоже. Лучше всего помогает электричество. К октябрю неприятные ощущения почти полностью исчезают, немного хуже пока с левой рукой.
              При реорганизации работы отделения милиции протокол теряется, потом находится совершенно не там и рассматривается исключительно как курьез –
              после Нового Года ощущение остается только в безымянном пальце левой руки, но там никак не проходит:
              январь, февраль, март –
              протокол теряется окончательно –
              в апреле они едут в Москву, к известному профессору, тот неожиданно назначает импортное лекарство внутрь; через неделю палец выздоравливает окончательно. Они едут в метро; через три дня – домой, билеты уже в кармане.
              – Вроде бы выкрутились, – говорит он осторожно.
              – Постучи по дереву. – Он послушно стучит.
              – Знаешь, о чем я думаю, – говорит он через несколько минут, – ведь пусть не сейчас, но через двадцать лет, ну, тридцать, сорок...
              – Не надо. Не говори.
              Она накрывает его руку своей, сжимает. Его рука сухая и горячая. Так, не разжимая руки, она дремлет вплоть до конечной станции, где им, как и всем остальным, приходится освобождать вагоны.

    1992


    Продолжение книги         
    "Он приехал в наш город"         


    Продолжение книги         
    "Просьба освободить вагоны"         



Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Тексты и авторы"
"Soft wave" Леонид Костюков "Просьба освободить вагоны"

Copyright © 1998 Леонид Костюков
Публикация в Интернете © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"; © 2006 Проект Арго
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования