Михаил ШУЛЬМАН

Набоков, писатель


        Постскриптум: Литературный журнал.

            Под редакцией В.Аллоя, Т.Вольтской и С.Лурье.
            Вып. 1 (6), 1997. - СПб.: Феникс, 1997.
            Дизайн обложки А.Гаранина.
            ISBN 5-901027-01-9
            С.235-311




    1. ОТСТУПЛЕНИЕ

            Чтобы сразу коснуться существа дела, приходится начать с совершенно не научного отступления. Бывает странное переживание - уже за пределами литературы - когда окажешься в ночной пустыне, под гулко синим, подсвеченным на западе небосводом, где уже загорелась глубоким, подводным светом звезда, - и когда возникает такое таинственное, оглядывающееся на самое себя чувство. Когда невозможно оказывается подавить ширящуюся полноту в груди, ликование о каком-то еще неизвестном, но уже предполагаемом даре, которое подобно радости ребенка, по соломенной звезде на елке предчувствующего чулок с подарками, привязанный к спинке кровати. Будто что-то, о чем давно догадывалась душа, сквозь толщу вод подступило столь близко к поверхности, что позволило проследить свои очертания невооруженным глазом. Когда словно зрачок поворачивается вдруг в непривычную для косной глазницы сторону и видит - сквозь замочную скважину, через щель приотворившейся двери - "некий свет". "Все неслучайно", "все полно смысла", "что-то ждет всех нас" - многое можно было бы найти в том созерцающем чувстве, когда так многое вдруг непредсказуемо полилось, как бы невесть откуда. Будто отупевший телефонист, ползя по бескрайнему глинистому полю, под дождливыми небесами, наткнулся на кабель и, воткнув в него свои иглы, услышал в наушнике чудесную музыку, говор, дальний смех, чтение Бог весть какого шедевра - никогда не написанного, быть может. Кому внятно это чувство, тот поймет истинную величину Набокова - не беллетриста, не сноба, не эстета в башне, не сочинителя сомнительных историй, а совершенно особого писателя-гносеолога, сконцентрированного всецело на своем одиноком опыте, как Будда на собственном пупе, - тот поймет, что значит Набоков для каждого, жаждущего иных плоскостей и картин, - отчего душа так "изнывает" по какому-то существеннейшему для нашего духовного организма редкоземельному элементу, которого так мало осталось в истощенном бытии, который так трудно стало извлекать из бедного воздуха - и который в таком небывалом проценте содержится в набоковской прозе.


    2. ТАИНСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

            Открывая любую набоковскую страницу, нельзя совладать со странным чувством узнавания чего-то, что как бы всегда подозревал, но только не давал себе труда и смелости вдруг осознать во весь рост. Сквозь весь сюжет воспринимаешь некое таинственное сообщение, к повествованию имеющее отношение лишь косвенное, как собранные в комнате предметы - к лучу солнца, их странно освещающему. Чувствуешь сразу, скорее позвоночником, чем разумом, что здесь перед нами нечто особое, что понятие литературы не исчерпает этого "феномена" (как игриво выразился один в кожаном пиджаке набоковед); все как бы совпадает с образом писателя, писательского труда, мастерства, растущего влияния на широкие читательские круги - вот только волоски на коже встают дыбом, как от статического электричества.
            При чтении Набокова не оставляет чувство, будто он знал что-то, "из-за плеча его невидимое нам", и что проза его представляет собой некое линзовое стекло, или зеркало, помогающее взглянуть в область, недоступную прямому взору. Эта область "сквозит" почти везде и всюду, размывая, делая туманно расплывчатой материю его текстов, намекающих на присутствие как бы следующего измерения в нашем, хоть и реалистически-объемном, но не удовлетворяющем сокровенное чутье мире.
            Тайна окружает прозу Набокова.
            В прозе этой есть нечто странное, что делает ее столь завораживающе привлекательной, прелестной, прельщающей. В страницу Набокова соскальзываешь как с ледяной горки, - но если однажды отдать себе отчет в причинах такой занимательности набоковской прозы, то становится ясно, что привлекает в ней не увлекательность сюжета и даже не "владение словом", с блеском мишурного эпитета, а какой-то посторонний элемент, которого как бы и не должно быть в повествовательном жанре.
            Невозможно отделаться от странного чувства - будто с набоковским словом что-то не так, будто оно смещено, сдвинуто, повернуто на несколько "роковых градусов" относительно жанрового канона, искажено, как поверхность вод, когда ее дыбит подводный ключ. Хотя конструкции набоковских романов нарочито открыты постороннему взгляду, мы со смущением замечаем, что с перспективой что-то неладно, - с тем же остолбенелым чувством, какое возникает от казуистических рисунков голландца Эшера, где добросовестная натуралистическая линия выводит совершенно невозможный, сам за себя (как ум за разум) зашедший куб. Наш читательский зрачок при вчитывании в Набокова начинает импульсивно сокращаться, пытаясь уловить истинный и не сразу находимый ракурс настройки. (Подобную смятенную пульсацию хрусталика, обыкновенно существующего молча, но тут о себе заявляющего, чувствуешь иногда, спросонья приняв смахнутую ресницами пылинку за дальнюю гигантскую тень, так что остаток сна сметается холодом по позвонкам). В набоковской прозе ищешь какого-то ориентира, центра перспективы, который объяснил бы структуру авторского мировосприятия.
            Этот ориентир, безусловно, есть.
            Набоковское творчество все устремлено к некоему неназываемому ядру, скрытому глубоко внутри себя, невидимому, возможно, даже как бы постороннему, как песчинка в жемчужине, - но определяющему все верхние перламутровые, сверкающие слои. Проза Набокова центростремительна. Но это центростремительность воронки, в которой центр бесконечно удален. Все его романы выстроены с учетом какой-то сослагательно существующей точки, всегда лежащей вовне, и так или иначе все набоковские слова косят на нее, как выстроенный полк - на ландо с генералом.
            Предметы и люди в пространстве набоковского текста выглядят необычно искаженными, как на снятой "рыбьим глазом" фотографии, где придаточное тельце полицейского испускает в сторону любопытствующего объектива кошмарно вздувшуюся пятерню. Без учета "внетекстовых обстоятельств", рассматривая лишь то, что мы видим на бумаге и что мы можем пощупать, как брейлеву букву или христово ребро, особая геометрия набоковской прозы останется для нас скопищем искривленных линий, собранием нравственных уродов, экстатических безумцев и эксцентрических чудаков, паноптикумом отвлеченных сюжетов и нереальных ситуаций.
            Определить эту точку схождения, не выходя за пределы листа, невозможно, да и не требуется - как не требуется любое упрощение, - и рисовальщик будет лишь иметь ее в виду, выстраивая свои фигуры и предметы, держа ориентир и азимут в уме. Только неопытный, с линейкой в руке, ученик воткнет свой карандаш в центр анфилады комнат, не догадываясь, что такое его определение, хоть и прикладно удобное, все равно будет лишь условной и наивной проекцией того, чего никогда не достигнет его карандаш, хотя бы он провертел насквозь ватманский лист и крышку парты.
            Этот некоторый принцип перспективы нигде в тексте явно не высказан - но простое допущение существования за пределом страницы некоей точки, в которой сходятся линии набоковских романов, молниеносно объясняет все кажущиеся кривизны уловками перспективы, вынужденной, передавая на бумаге облик трехмерного мира, прибегать к смещениям и искажениям, - и которые зрачок, раз схватив смысл подобного расположения, почувствовав глубину рисунка, в мгновение ока расставляет по своим, теперь уже незыблемым, местам.


    3. ЦЕНТР ПЕРСПЕКТИВЫ

            Такая целеустремленность, телеологичность набоковского творчества внятна всем пишущим о Набокове, но обыкновенно объясняется упрощенно. Набоковское мирочувствование, по словам одного критика, вращается вокруг потерянного детства как символа утраченного рая. По мнению другого, писатель озабочен существованием литературных приемов. Третьи сердобольно трактуют его творчество как побег от диктаторских режимов, с сомнительными рецептами уничтожения тиранов сатирою и т.п., слепо веря, что слово всегда говорит только то, что обозначает его свинцовый оттиск. Существуют и другие попытки, все отличающиеся тем же рьяным, но близоруким стремлением раз и навсегда разобраться с Набоковым, найти прямо в тексте ответ на набоковскую загадку, не затрудняя себя упражнениями с секстантом.
            Далее всех, - следственно, точнее всего, - смогла удалить фокус Вера Набокова, в предисловии к посмертному сборнику стихов Набокова определившая эту точку как "потусторонность". Неопределенность выражения, предпочитающего лучше быть расплывчатым, нежели чудовищно опошлить эту "тайну" пересказом (набоковское слово было еще более осторожно: "может быть, потусторонность"), - кажется ценной. Эта же неопределенность, однако, не дает возможности говорить о явлении. (Здесь нужно лишь уточнить, что вся та угрюмая спиритическая затхлость, подымающаяся со слова, как пыль с чердачного фолианта, не имеет к Набокову никакого, даже косвенного, отношения: инобытие, которое рассматривает Набоков, есть некое солнечное, светлое, дающее смысл жизни пространство, в котором звучит гомерический смех и в котором восстанавливается в некоем изначальном, невозможном виде все разрушенное, согнутое и обезумевшее в нашем мире).
            Явно указующие на некое инобытие тексты Набокова оказываются одновременно совершенно герметическими, как только подступаешься к ним с лупой и рейсшиной. Не вполне ясно, каким образом создается читательское ощущение разомкнутости набоковского текста: никаких прямых указаний на существование чего-то, что было обозначено Пушкиным как "иная жизнь и берег дальный", в текстах Набокова нет. Набоковский идеальный мир, просвечивающий в его произведениях, позволяет прослеживать себя лишь в виде солнечных зайчиков, бликов, недоговоренностей, приблизительных намеков. Такие блестки рассыпаны по набоковским текстам, загораясь лишь на секунду, чтоб успело явиться лишь подозрение о незамкнутости пространства, догадка о чьем-то постороннем присутствии в ясном романном бытии.
            "Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия. Сонный, выпуклый, синий, он обращается ко мне. Это как будто в пасмурный день валяешься на спине с закрытыми глазами, - и вдруг трогается темнота под веками, понемножку переходит в томную улыбку, а там и в горячее ощущение счастья, и знаешь: это выплыло из-за облаков солнце. Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, - и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расправляется моя душа в родимой области. - Но дальше, дальше? - да, вот черта, за которой теряю власть... Слово, извлеченное на воздух, лопается, как лопаются в сетях те шарообразные рыбы, которые дышат и блистают только на темной, сдавленной глубине. Но я делаю последнее усилие, и вот, кажется, добыча есть, - о, лишь мгновенный облик добычи! Там неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем1, - и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца, - с ленивой, длительной пристальностью женщины, подбирающей кушак к платью, - и вот она плавно двинулась по направлению ко мне, мерно бодая бархат коленом, - все понявшая и мне понятная. - Там, там2 оригинал тех садов, где мы тут бродили, скрывались; там все поражает своею чарующей очевидностью, простотой совершенного блага; там все потешает душу, все проникнуто той забавностью, которую знают дети: там сияет то зеркало, от которого иной раз сюда перескочит зайчик..."
            Вот, наверное, самая точная, самая определенная страница Набокова. В более детальном знании автор нам отказывает.
            "И еще я бы написал о постоянном трепете... и о том, что всегда часть моих мыслей теснится около невидимой пуповины, соединяющей мир с чем-то, - с чем, я еще не скажу..."; "Мартын вдруг опять ощутил то, что уже ощущал не раз в детстве, невыносимый подъем всех чувств, что-то очаровательное и требовательное, присутствие такого, для чего только и стоит жить"; "Он вдруг заметил выражение глаз Цецилии Ц., - мгновенное, о, мгновенное, - но было так, словно проступило нечто, настоящее, несомненное (в этом мире, где все было под сомнением), словно завернулся краешек этой ужасной жизни, и сверкнула на миг подкладка"; "Я обнаружил дырочку в жизни, - там, где она отломилась, где была спаяна некогда с чем-то другим, по-настоящему живым, значительным и огромным, - какие мне нужны объемистые эпитеты, чтобы их налить хрустальным смыслом". "Жизнь довертелась до такого головокружения, что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись, упав, ослабев от тошноты и томности... сказать ли?.. очутившись как бы в другом измерении - ".
            Сейчас, по вдумывании и концентрации, кажется, что очень, очень много высказано в этих строках, - но с другой стороны, окончательного слова нет, а есть некие белые пятна вместо слов, лакуны, какие автор и не особенно стремится заполнить, довольствуясь, как клондайкский первопроходец, вешками вокруг золотой жилы. "Эта тайна та-та, та-та-та-та, та-та, А точнее сказать я не вправе".


    4. БЕЗНАДЕЖНОСТЬ ПОЗНАНИЯ

            Отчего Набоков не хочет выдать нам свою тайну? Бережет ли он наш разум, как Фальтер, уклоняющийся от вопросов Синеусова? Или же он не желает довольствоваться компромиссом семи красок, предоставленных нам радугой, - для описания райской птицы? И что значит "не вправе" - значит ли это "в состоянии"?
            Как бы то ни было, явление набоковского ориентира предстает нам лишь контурами вытесняемого пространства, как воздушный пузырь в водной среде. Оно в конечном счете непознаваемо. Лишь по контактам с ним можно заключить что-то о его устроении - и только таким опосредованным образом познать его. Кажется, в физике такой объект называется "черным ящиком". "Ваш покорный слуга никогда не умел одним проблеском выразить то, что может быть понято только непосредственно"3. Хотя проза Набокова обусловлена и определена этим отсутствующим в ней "структурным принципом", как собранные на картине предметы - золотым светом, говорящим о закате невидимого и несомненного солнца, - это явление, эта тайна впрямую не выражается в прозе Набокова. Лишь через поэтику, через образы, через манеру его повествования просвечивает некое знание, дающееся нам в ощущениях, опосредованных догадках, эстетическом наслаждении - даже не в крыле истины, а в тенях от него. Редкие слова так часто и настойчиво повторялись Набоковым, как "тайна", "таинственный", "тень"; они, видимо, были в набоковском глоссарии однокоренными; автору этой работы не лень было сделать им перепись в третьей главе "Дара"4. Слово "тайна" тем и удобно Набокову, что звучит как пароль, как указание на опасность - ничем не указывая на ее истинный характер.
            В "Даре", воссоздавая образ отца, Сирин-Чердынцев концентрическими кругами барражирует над этой "тайной" и, может быть, наиболее полно и панорамно ее определяет: "Я еще не все сказал; я подхожу к самому, может быть, главному, - предупреждает он с непреклонностью атлета, в облаке талька подступающего к рекордному весу. - В моем отце и вокруг него, вокруг этой ясной и прямой силы было что-то трудно передаваемое словами, дымка, тайна, загадочная недоговоренность <...>. Это было так, словно этот настоящий, очень настоящий человек, был овеян чем-то, еще неизвестным, но что, может быть, было в нем самым-самым настоящим. Оно не имело прямого отношения ни к нам, ни к моей матери, ни к внешности жизни, ни даже к бабочкам (ближе всего к ним, пожалуй); это была и не задумчивость, и не печаль, - и нет у меня способа объяснить то впечатление, когда я извне подсматривал сквозь окно кабинета, как, забыв работу (я в себе чувствовал, как он ее забыл, - словно провалилось или затихло что-то), слегка отвернув большую, умную голову от письменного стола и подперев ее кулаком, так что от щеки к виску поднималась широкая складка, он сидел с минуту неподвижно. Мне иногда кажется теперь, что, как знать, может быть, удаляясь в свои путешествия, он не столько чего-то искал, сколько бежал от чего-то, а затем, возвратившись, понимал, что оно все еще с ним, в нем, неизбывное, неисчерпаемое. Тайне его я не могу подыскать имени, но только знаю, что оттого и получалось то особое - и не радостное, и не угрюмое, вообще никак не относящееся к видимости жизненных чувств, - в которое ни мать моя, ни все энтомологи мира не были вхожи. И странно: может быть, наш усадебный сторож, корявый старик, дважды опаленный ночной молнией, единственный из людей нашего деревенского окружения научившийся без помощи отца (научившего этому целый полк азиатских охотников) поймать и убить бабочку, не обратив ее в кашу <...>, именно он искренне и без всякого страха и удивления считавший, что мой отец знает кое-что такое, чего не знает никто, был по-своему прав".


    5. К ТАЙНЕ - ЧЕРЕЗ ТЕНЬ

            Это, может быть, самое развернутое и полное определение "тайне" Набокова; прямой же взгляд бесплоден, так как оставляет лишь ожог на сетчатке. От него автор отказывается; и вскользь упомянув некую ценную деталь, сознательно проговорившись, Набоков тотчас отказывается от нее, - указуя тем самым, возможно, на условность любого приближения к "тайне". Легкость и какую-то вертлявость, произвольную разговорчивость, личину которой Набоков непременно надевает, едва речь касается чего-то для него существенного и важного, можно воспринять не просто хлестаковским отнекиванием от серьезного рассмотрения приличествующих вопросов, а формулой писательского поведения на пограничных территориях бытия, своеобразным преодолением виттгенштейновой формулы, ведущей к немоте, - формулы, Набокову неизвестной в той же сомнительно полной мере, как и романы Кафки.
            Только через повадку слова, произвол образа выражается набоковская тайна.
            Бывает так, что автор, сумев раздуматься - как иные умеют разговориться, - начинают описывать мыслью круги все большие, уже почти покидая земную атмосферу, и там, в этих безвоздушных пространствах, сходных разве что с безмолвными пустынями сновидений, - успевает произнести несколько странных признаний, набросать несколько невнятных сравнений, пробормотать даже логичную логикой безумца притчу (это: смерть Александра Яковлевича, несколько пассажей из "Приглашения на казнь", вся "Ultima Thule") - но, удержавшись, чтоб не переступить вовсе сферу земного притяжения, возвращается в родное, плотское, трехмерное пространство прозы, - с облегчением стратонавта, - обогащенный новым чувством, что, может быть, и не выходя из своей шкуры, не "ходя перед собственной земной природой как обиженный приказчик, с транспарантом под дождем", вполне можно помнить об иных, иссиня-черных небесах.
            Отдельные выходы в совсем холодные высоты интересны как указатели взгляда и направления поисков, - но вся работа Набокова по достижению, точнее, по вырабатыванию своей истины пролегает во вполне обыденном мире покупки ботинок и утреннего бритья.
            Любой разговор о метафизике оборачивается разговором о поэтике, и напротив - поэтика останется нерасшифрованной, если ее счесть лишь набором "эстетических принципов".
            Только таким прослеживанием проекций от источника света оказывается возможным заняться. Как смешно было бы, вглядываясь в осколки голограммы, шарить в пустоте за ней, так можно говорить лишь о том, как странное существование чего-то невидимого и даже постороннего окрашивает набоковское слово, говорить, не выходя за его пределы. Без учета солнечного луча витраж сведется к цветному стеклу в свинцовой заливке - но увидеть солнце мы можем, лишь выломив окно.


    6. БОЖЕСТВЕННЫЙ УКОЛ

            "Только что попались слова: "Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтой", как вдруг его что-то сильно и сладко кольнуло <...>". "Жатва струилась, ожидая серпа". Опять этот божественный укол! А как звала, как подсказывала строка о Тереке ("то-то был он ужасен") или - еще точнее, еще ближе - о татарских женщинах. "Оне сидели верхами, окутанные в чадры: видны были у них только глаза да каблуки".
            Читая Набокова, нет-нет да почувствуешь такой странный, завораживающий "божественный укол", который и есть, в форме внезапного просветления мысли, воспоминания о чем-то небывшем, предощущения "что с нами случится еще много необыкновенного", - самый непосредственный контакт с набоковским сокровищем. ("Где сокровище твое, там и сердце твое"). Но только как объяснить его?
            Апокрифический Сухощеков в воспоминаниях Кирилла Годунова-Чердынцева, уплывший с гамбургскими купцами, промотавший имение в лузитанском притоне и отыгравший его в Новом Орлеане, бившийся на дуэлях в шумных салунах с посыпанным песком полом, странствовавший по свету, - возвратясь в Петербург, у себя дома "...без мучений скончался, в предсмертном бреду все говоря о каких-то огнях и музыке на какой-то большой реке". Опять этот божественный укол! О чем тут речь, о каком возвращении, о какой реке? Миссисипи ли? Нева? Какой литературовед, каким "биографическим подходом" объяснит нам странный "метафизический сквознячок"5, там и сям поддувающий из разомкнутой на все стороны света прозы Набокова?


    7. ОТСУТСТВИЕ БИОГРАФИИ

            С решительностью заявляю, что никакой биографией нельзя объяснить набоковскую тайну. Главное и существенное в Набокове заключено не в личности, но в явлении, где уже мало от литературы и уже вовсе ничего от "среды" - и потому начинать разгадку тайны Набокова, ликующе отпирая универсальной отмычкой не ту дверь (потому и запертую, что соседнюю), - кажется абсолютно неточным и потому нечестным.
            Биографии Набоков словно бы не имел. Хронисту трудно найти сколь-нибудь значительные и яркие эпизоды в его жизни. Набоков не прятал карандаши в конспиративную шевелюру, как шагающий в народническую кутузку Короленко, не метал бомбы в наместников, как Степняк-Кравчинский, не врезался на аэроплане в разукрашенную осоавиахимовским кумачом гору, как Василий Каменский, и не беседовал с тираном по телефону, как известно кто. Даже в сравнении со спокойным, земским XIX веком, где опухшие от сна Тургенев и Фет, ночью вывалясь из коляски с припасенной снедью, вытирали, стоя на четвереньках, вымазанные маслом и повидлом полости о блестящую при свете звезд траву, - даже и в сравнении с тем невинным столетием жизнь Набокова выглядит блекло и неинтересно, почти отсутствует. Явна лишь та оболочка, которая образуется вокруг всякой (включая поддельную) жизни. Либерализм дворянской семьи, чтение слова "какао", Тенишевское училище (сквозь которое Набоков прошел, как сквозь туманность, разминувшись с Мандельштамом и не замеченный Олегом Волковым), затем бегство с семьей в Крым (только так появляется в набоковской жизни революция), учеба в Кембридже, двадцать лет непонятного сидения в Берлине, однажды, вместе с молодым Фондаминским, сценка боксирования на эмигрантском вечере, потом, каплей на раскаляющейся плите, переезды по Европе, затем бегство в Америку (фашизм тоже претендовал на строку в биографии - как и большевизм, безуспешно), затем фильм Кубрика, имеющий к роману Набокова то же отношение, что и сигареты "Lolita", затем Швейцария, 64-й номер в "Паласте", смерть. Что-то там еще было между прочим, какие-то бабочки, тихая женитьба, преподавание разного сорта - но кроме этой скучной жизни, похожей в пересказе на серый кокон вылупившейся капустницы, больше ничего не отдано на откуп биографу6.
            Говорить обо всем этом привычном, удобном, известном - в случае с Набоковым будет означать говорить о внешнем и даже постороннем7. Та немногая "биография", которую мы имеем, в жизни Набокова играла лишь вспомогательную роль. Кроме того, мы знаем о Набокове поразительно мало. Отдельные, обыкновенно написанные весьма постфактум воспоминания о молодом Сирине, вскакивающем в трамвай и под загибающийся скрежет исчезающем в сторону теннисного корта или киностудии, условны и - особенно если учесть степень трактовки, ergo вымысла в них, - литературны. Позднейшие, вильсоновские, гудмэновские, филдовы мемуары точны и отчетливы той степенью отчетливости, какая известна лишь в нашу эпоху безмозглой, кодаковской документации действительности, когда ни один поворот руки не ускользнет от наблюдателя (как и в прежние эпохи, не знающего, куда с тем деваться), - но Набоков в них мучительно не тот: охлажденный агностик, враг опечаток8, рисовальщик шубок Карениной и надкрылок Замзы, педантический сухарь, требующий переводить букву, а не дух.
            Набоков как бы пересидел нашу эпоху сквозной прозрачности незамеченным - сначала далеким от известности, затем скрытым за ореолом "сомнительной славы".
            Казалось бы, в собственных романах Набоков отобразил свою жизнь как нельзя более подробно, от мальчика, глядящего на треплемый февральским утром трехцветный флаг, студента, сочиняющего на кембриджской футбольной лужайке русские стихи, до литератора-эмигранта, ведущего в Берлине имагинарное существование, лысеющего профессора несуществующей литературы в американском колледже - но узнаваемость реальной "биографии" Набокова в его сочинениях обманчива; сама по себе она ничего, ничего не говорит нам.


    8. АВТОБИОГРАФИЙ НЕ ПИСАЛ

            Об этом нужно было бы вести отдельный разговор. Большая и лучшая половина из написанного Набоковым "автобиографична", т.е. берет себе основой впечатления, накопленные автором за предыдущую жизнь. Романы и рассказы Сирина уснащены деталями, образами и воспоминаниями отчетливо личного характера, повторяющимися из романа в роман достаточно часто и случайно, чтобы быть и правдивыми, и непреднамеренными. Такие же романы, как "Машенька", с ее протекавшей на усадебном фоне любовью, "Подвиг" с Кембриджем, "Дар" с берлинским пансионом, - просто включают в себя целые блоки и периоды авторской жизни. "Другие берега" выглядят целиком принадлежащими мемуарному жанру.
            Однако, при внешнем совпадении с жанром воспоминаний, "Другие берега" - не мемуары. Набоков желает не "сохранить для потомства" некоторые события жизни, но добыть из жизни некий водяной знак, "подняв ее на свет искусства". Автор накладывает узоры фактов один на другой, "так, чтобы они совпали", - его интересует не само произошедшее, а его смысл, которого он пытается добиться через дедуктивное соединение с соседними или, напротив, разнесенными во времени (или пространстве) происшествиями и который возникает на линии напряжения между фактами - обусловленный ими, но ими не определяемый. Прошлое в "Других берегах" - не скопище однажды совершившегося, а некоторое сообщение, которое требуется разгадать; только поэтому оно и интересует Набокова. Пристрастный подход Набокова к истории, бывшей для него не последовательностью формаций, не познающим себя абсолютом и ни чем другим, - но одной из смотровых щелей в инобытие, запечатанной требующей разгадки криптограммой, неким универсальным шифром мироздания, - сводит на нет чисто фактическую ценность его воспоминаний и построенных на материале своей жизни романов: память слишком сходна воображению, воображение слишком занято поисками некоего изначального зерна в реальности, чтобы принимать все однажды совершившееся за непререкаемую и самоценную святыню. Чистой фактографии в писаниях Набокова нам не найти. Вряд ли все рассказанное в "Даре", "Подвиге" и "Других берегах" - плод чистого воображения, - но память мыслит в фактах так же, как вымысел в образах, - ее работа в исследовании, а не сохранении бытия. Присяга на верность Мнемозине означает для Набокова готовность к творческому акту, а не консервацию, - воспоминание и вымысел действуют по одному закону, их неожиданно объединяющему, - закону творчества. Именно в такой подотчетности законам памяти, высшим, нежели простое хранительство однажды случившегося, и заключается точность Набокова, когда он вольно летит над полями прошлого. Именно она делает невозможным всерьез использовать материал набоковских романов в словарных статьях и биографических сносках.
            Любой "биографический подход" к набоковским текстам, доверчиво принимающий их за чистую монету, весьма опасен и мстит неосторожному исследователю изнутри, как скрученный в пружину китовый ус, вмороженный в кусок сала хитрым эскимосом, знающим простодушие песцов. Стоит лишь на минуту предположить, что рука в нитяной перчатке, ставящая керосиновую лампу в "Других берегах", принадлежала не Мнемозине, а буфетчику Андрону, как вся конструкция романа сворачивается, складывается и он превращается в банальные мемуары, от "изящества" и "художественности" банальные в квадрате, - да и все, особенно русскоязычное, творчество Набокова трансформируется в без конца повторяющееся, почти маниакальное "ностальгическое кураторство", неотвязное воспоминание о прошедшей молодости, плотно усаживаться на которое не советовал уже Пушкин. Начиная размышлять над "реальными" корнями произведений Набокова, вскоре обнаруживаешь, что предмет неуловимо, но принципиально изменился, и проза Набокова, лишившись ауры вымысла и ирреальности, осталась в руках опустелой и неинтересной шкуркой навязчивой автобиографии.


    9. ПЯТАЯ ГЛАВА "ДАРА"

            Именно эту соломенную куклу, кстати, и поражают критики, упрекающие Набокова за то, что тот просмотрел революцию и мировую войну, в годы, когда мировое сообщество, со своими заботами и чаяниями, и так далее. Особенно возмущает этиков-фарисеев, что генерал Куропаткин интересен Набокову своими спичками, тогда как о Мукдене и Цусиме не произносится ни слова. "Воображение и мысль писателя могли бы, связав эти две встречи, оторваться от частностей, могла бы возникнуть символика истории, могли бы столкнуться эпохальные события... - с м-сье-пьеровской сладострастностью взвивается критик в риторические сослагательные небеса и тут же осаживает пустившего слюнки читателя: - Ничего подобного..."9 В отклонении от стиля энциклопедической статьи или какого-нибудь Постановления видится им то ли непростительное легкомыслие, то ли некий коренной порок, подтачивающий, по их мнению, все набоковское построение, - и они, вследствие ли природной глухоты или благоприобретенной бестолковости, когда рядом уже разорвалась адская машина набоковского тропа ("не знаю, где он умер: энциклопедия молчит, словно набрав крови в рот"), все продолжают махать никому не нужной справкой врача-чекиста, свидетельствующей мирную кончину генерала.
            Книги Набокова - единственно достоверное, что мы знаем о нем; но это достоверность не биографической справки. Единственное, что в его книгах не подвержено сомнению, - это его стиль, то есть вещество самое трудноуловимое и эфемерное. Истинная биография Набокова - его "поэтика"; чтобы чувствовать себя уверенно, приходится избрать опорой лезвие ножа, конек крыши, облако, тонкий ледок. Истинная биография поэта далека от хроники жизни, и глубоко закономерными кажутся странные отклонения в автобиографиях, скажем, Пастернака или Цвейга, где разговор, взбираясь на некоторые высоты, начинает в какой-то момент идти о "постороннем", человеческой жизни само по себе не присущем. Так, последними страницами "Охранной грамоты" целиком завладевает Маяковский, после чего рассказ замолкает, как бы исчерпавшись. Смещение биографического интереса в область, ему по определению чуждую, - кажется следованием звезде, которой неинтересны условности жанра и которая влечет верного себе волхва через все заборы. Подлинный Набоков - в пятой главе "Дара", и пребывание Годунова-Чердынцева в Груневальдском лесу скажет нам больше, чем том Филда. Так ХХ глава "Казаков" более истинная автобиография, чем "Отрочество".


    10. ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА "КАЗАКОВ"

            Хотя там лишь лежит на траве некий Оленин, рассматривая бытие рассеянным взором. Однако о подлинном Толстом или же, вернее, о той личности, чей образ встает перед глазами, когда мы произносим "Толстой" - без отвлекающих инициалов и графского титула, - мы узнаем именно оттуда, а не из тех сундуков воспоминаний и летописей, где с хронометром зафиксирован каждый выход к столу яснополянского старца.
            Так же ход человеческой истории рассматривался Толстым под неожиданным для хрониста ракурсом. "Седьмого июля 1857 года в Люцерне перед отелем Швейцергофом, в котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушали его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним...10 Вот событие, которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми буквами. Это событие значительнее, серьезнее и имеет глубочайший смысл, чем факты, записываемые в газетах и историях. Что англичане убили еще тысячу китайцев за то, что китайцы ничего не покупают на деньги..." - то неважно. Руководствуясь чутьем к важному, Толстой находит ход в машинное отделение истории через самый неожиданный лаз, кажущийся прогуливающейся по палубе почтенной публике всего лишь канализационным люком.
            Рассуждать о тесной связи явления со временем, в котором оно явилось (и, по семинаристской логике, которым оно было ergo рождено), - удел учебников литературы. Но и выводить, по закону обратной связи, биографию графа Л.Н.Толстого, двадцати трех лет путешествующего по Европе, из его произведения (стиль biographie romancee: "Лев Николаевич обнял музыканта за плечо и едва слышно прошептал: "Как же..."" - и тут ему в уста, как яблочко в рот свадебному поросенку, бесстыдно вставляется собственная же цитата) - еще пошлей11.


    Продолжение текста М.Шульмана                     



    Примечания

      1 Тут автор прямо указывает на метод своего будущего исследования времени - "Других берегов". Курсив мой.

      2 Причем это "там" не указание, а замена долженствующего слога, который невосстановим, любое же восстановление равнозначно, так как возможно сохранить и передать лишь ритмический рисунок того оригинала, который не можешь вспомнить во сне, но который просто и ясно вернется в память, когда покинешь царство сновидений.

      3 Курсив Набокова.

      4 Три, девять, восемнадцать соответственно.

      5 Выражение Г.Адамовича.

      6 Великолепная работа Брайана Бойда странным образом не может быть применена к делу. "Жизнь Себастьяна, вовсе не будучи скучной, была в каком-то смысле лишена того редкостного накала, который отличал стиль его романов", говорится в "Истинной жизни..." Набоков, которым занят исследователь, - это скромный и достойный человек, живущий своей каждодневной жизнью, но не тот писатель, ради "накала стиля" которого стоило городить огород. Маленький же в трусах и с пистолетом Лоди из "первой русской биографии" писателя, которую составил нам Борис Носик (М.: Пенаты, 1995), - вовсе посторонний мальчик. С самыми лучшими намерениями Носик пишет слова дар и небо с прописных букв, размышляет вслух о гетеросексуальных привычках и гомосексуальных наклонностях подопытного, подставляет свой доморощенный поток сознания под ход мысли персонажа ("...шевелилось в его душе неясное, какие-то рождались движенья. Потом проступило вдруг - трое на пляже, замышляется убийство, и гибнет убийца. И почти мгновенно родился замысел романа... А потом за стол! Писать!" etc.) и - что гораздо хуже - ищет в биографии Набокова отмычки ко всем его литературным особенностям. Это приводит самым естественным образом к пониманию прозы как своего рода расширенного и перевранного послужного списка прозаика, что чудовищно.

      7 "Эти города, эти ровные ряды желтых фонарей, проходивших мимо, вдруг выступавших вперед и окружавших каменного коня на площади, - были такой же привычной и ненужной оболочкой, как деревянные фигуры и черно-белая доска, и он эту внешнюю жизнь принимал, как нечто неизбежное, но совершенно незанимательное".

      8 Так, посреди интервью Набоков доставал иногда листок и зачитывал список опечаток, замеченных им в последнем издании своего романа. Истина Чапека, заметившего, что опечатки хороши тем, что веселят читателя, не разделялась Набоковым. (Так же не веселят и "сопроводительные", цвета горохового пальто, предисловия к Набокову, - хотя и являются одной сплошной опечаткой). Иногда кажется, что судьба из сострадания к писателю длила пугливый позднесоветский строй. Вместо истории публикаций произведений Набокова в России можно было бы написать список ляпсусов при этих публикациях. (Это благородное начинание уже сдвинул с мертвой точки Иван Толстой: Курсив эпохи. СПб.: Пушкинский фонд, 1993).
              Начиная с первой строки первого издания первого романа Набокова, они стоят наподобие крестов вдоль аппиевой дороги набоковских публикаций, - и, говоря, что, возвращаясь по ней, "я буду издавать нечто вроде стона, в тон телеграфным столбам", Набоков, к сожалению, не ошибался. На одной странице "игрок в историке" превращается в "игрока в истерике", а историк спасается бегством; на другой язык "Иванова, няни, русской публицистики", от которого отказывается Набоков, становится языком "Иванова, няни русской публицистики", так что мгновенно возникает образ некоего грубого и доброго пестуна, тетешкающего малыша довольно злобного, - и кажется, что, вырезая запятую, редактор лишь желал, пусть задним числом, подстегнуть решимость русского писателя перейти на запасной язык.
              Порывшись в каталогах РГБ, вы найдете аннотацию "Лолиты", выпущенной в Хабаровске под игриво двусмысленным именем издательства "Амур". Автором предисловия там хладнокровно обозначен "милейший" Д.Рэй. Руководствуясь, видимо, родственным, хотя и обратным, рассуждением, из дополнительного пятого тома "огоньковского" собрания сочинений (особо чудовищного своими мясного цвета иллюстрациями) это лишнее и непонятное предисловие выброшено, - но, к сожалению, не заменено михайловским или анастасьевским, - что придало бы происходящему абсурдную последовательность.
              В другом сборнике на последней странице "Других берегов" Набоков среди рассказа о подступе к своему "Мэйфлауэру" сообщает читателю: "Кстати, чтоб на забыть: решение шахматной задачи в предыдущей главе - слон идет на с2", - но, решив освежить задачу в памяти, невинный читатель находит вместо условий лишь стреляные гильзы разрядки, так что странность набоковского замечания возводится в квадрат. Ларчик, однако, взламывался просто. Предыдущая глава была просто усечена составителем, вместо своей - единственной - задачи текстологической верности печалившимся над истлевающим - да все никак, видно, не могущим дотлеть - набоковским даром. (Тут сладострастно вспоминается, как Себастьян Найт "вышиб" г-на Гудмэна за произвольно измененный эпитет). Впрочем, довольно.

      9 Н.Анастасьев. Феномен Набокова. М.: Советский писатель, 1992. С.10.

      10 Курсив Толстого.

      11 Искус этот не менее распространен, чем психоанализ. Он превращает писателя в газетного картуниста. По такой теории, потому и сомнительной, что не дающей (как и капкан эдипова комплекса) осечек, - Кафка в "Процессе" предчувствовал приход к власти национал-социалистов, а в "Замке" предвещал эпоху советского застоя.


      "Постскриптум", вып.6:                      
      Следующий материал                     





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"Постскриптум", вып.6

Copyright © 1998 Михаил Шульман
Copyright © 1998 "Постскриптум"
Copyright © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования