Владислав ОТРОШЕНКО

"Авьякта Парва"

Призрак последней точки в творениях Гоголя


        Постскриптум: Литературный журнал.

            Под редакцией В.Аллоя, Т.Вольтской и С.Лурье.
            Вып. 1 (6), 1997. - СПб.: Феникс, 1997.
            Дизайн обложки А.Гаранина.
            ISBN 5-901027-01-9
            С.312-320



    В качестве убийственного примера совершенно неизъяснимой, отвратительной (быть может, просто издевательской) лживости Гоголя крупнейший историк российской изящной словесности, автор торжественных, многажды переизданных хрестоматий по русской литературе, профессор Алексей Галахов (1807-1892) приводит следующий случай, рассказанный ему П.М.Щепкиным, сыном великого актера. Осенью 1848 года Гоголь жил в Москве у Погодина. Он еще не переселился к А.П.Толстому на Никитский бульвар в дом Талызина, давно уж намеченный ангелом Азраилом для сокровенной встречи (ранним утром в четверг 21 февраля 1852 года) с тем весьма непоседливым сочинителем, который недвижным стенам предпочитал коляску, вагон, ландолет и которого к месту могло пригвоздить только "тяжелое расстройство нервическое", наконец-таки охватившее его в полную силу в талызинском доме. В доме же Погодина - на предпоследней московской станции - путешественник еще азартно перебирал лошадей, выискивал самых свежих и статных, помышляя все ж таки доскакать до светозарной точки - до окончания второго тома "Мертвых душ", жадно ожидаемого литературной общественностью, которая мягко, сердечно, с той задушевной бесцеремонностью, что свойственна обожателям таланта, поторапливала сочинителя, не ведая о том, какая сила, какое искрометное божество должно было слететь к нему, чтоб он мгновенно уверовал в невозможное, в немыслимое, в совершенно невероятное. Или, точнее, в то, что таковым казалось минуту назад...
            Гоголь сам не знал, как называть это таинственное божество, которое устраняло перед ним иллюзию незавершенности, внушая сначала ему, сочинителю, а затем и какому-нибудь будущему, бесконечно взыскательному читателю, каким, скажем, считался у нас граф Лев Толстой, удивительно прочную веру в законченность явно незаконченного сочинения. Но Гоголь, кажется, всегда отдавал себе отчет в том, что только оно, "недоступное земле Божество", "жизнь души моей", "хранитель", "ангел", "мой гений" ("О!.. Я не знаю, как назвать тебя, мой гений!"), - только оно давало ему способность заставить некую точку излучать особенный свет... некую - любую - точку, незатейливый знак препинания, знаменующий собою (по воле божества) уже не препинание, а вдохновенное молчание, окончание, завершенность...
            Итак, его поторапливали, его навещали.
            Навещавшие ласково спрашивали, над какою именно главою вожделенного второго тома "Мертвых душ" он теперь изволит работать, а главное, как она, эта "необходимая Отечеству" работа, продвигается и далеко ли до выхода в свет заведомо блистательной книги. Гоголь не лгал. Он отвечал, что работа продвигается из рук вон плохо, что "иное слово приходится вытягивать клещами" - откуда? Оттуда же, откуда вытянуты были клещами слова "Женитьбы", "Коляски", "Носа" - оттуда, где таятся в строгом и стройном порядке все тексты, когда-либо написанные, пишущиеся и предназначенные написанию - "проявлению", как сказали бы те многомудрые риши, которые на санскрите называли это незримое "оттуда" "Авьякта Парвой" - "Непроявленной Книгой", единственно законченной и совершенной Книгой, частично известной ныне живущим по некоторым разрозненным, неясным, до поры бессвязным фрагментам: "Нос"... "Одиссея"... "Искусство кулинарии"... "Закат Европы"... "Авеста"... "Справочник пчеловода"... "Махабхарата"...
            Гоголь не лгал и относительно сроков окончания книги. Еще в 1843 году, когда с написанием второго тома "Мертвых душ" его назойливо поторапливал друг-литератор Степан Шевырев, предательски поместивший в своем "Москвитянине" облыжное уведомление о полном окончании поэмы, якобы уже готовой к печати, Гоголь, с трудом облекая неудержимое чувство гнева в благоразумно-учтивые и назидательно-рассудительные слова, нечаянно приоткрыл Шевыреву свою давнюю тайну: "Иногда силой внутреннего глаза и уха я вижу и слышу время и место, когда должна выйти в свет моя книга", - признался он заботливому понукателю в письме из Рима от 28 февраля (н. ст.). И тут же, как бы виновато, добавил: "Не осуждай меня. Есть вещи, которые нельзя изъяснить. Есть голос, повелевающий нам, перед которым ничтожен наш жалкий рассудок, есть много того, что может только почувствоваться глубиною души в минуты слез и молитв, а не в минуты житейских расчетов!".
            Тогда, в феврале 1843 года, Гоголь ощущал, что божество сияющей точки, призванное слезами и молитвами, явится к нему через два года. "И не раньше! - настаивал он. - Даже если предположить беспрерывную и ничем не останавливаемую работу", ибо божеству нет никакого дела до того, как продвигается работа, - оно явится в некую фантастическую минуту, и сочинителю "почувствуется глубиною души", что работа, даже если она совершенно никак не продвигалась, блестяще закончена.
            О двух же годах он толковал и спустя полгода другому любезному понукателю, гимназическому товарищу, поэту Николаю Прокоповичу, урезонивая его гораздо более резко, чем Шевырева: "Стыдно тебе быть таким ребенком и не знать этого!" Того, что от Гоголя, лично от Гоголя "менее всего можно требовать скорости". Что же касается божества, то оно внушило Гоголю отписать из Мюнхена простодушному Прокоповичу: ""Мертвых душ" не только не приготовлен второй том к печати, но даже и не написан. И раньше двух лет не может выйти в свет", а среди причин медлительности покорно назвать равнодушной скороговоркой ту, что стала уже привычной для публики: "терплю всякие помешательства от всяких болезненных припадков".
            Через два года нечто, называемое теперь литературоведами "первоначальной редакцией второго тома "Мертвых душ"", действительно было написано, но в свет не вышло, а вышло в источник света - в огонь. Божество обмануло. Или "голос, повелевающий нам", был расслышан Гоголем недостаточно ясно. Так или иначе, долгожданная точка не просияла ни в рукописи, ни в воображении Гоголя (что равнозначно), ни в вероломном огне, соблазнившем доверчивого сочинителя лживым посулом исторгнуть в воздух летучей искрой эту вечно искомую точку.
            И посему работа продолжалась.
            Она продолжалась и в 1848 году, когда Гоголь жил в Москве у Погодина. Во всяком случае всем, навещавшим его в погодинском доме, в том числе и сыну великого актера Щепкина, Гоголь, по словам Алексея Галахова, твердил одно и то же - что он трудится над вторым томом "Мертвых душ". Однако сроки окончания труда он называл теперь разные, иногда совершенно фантастические. Поэту и переводчику Николаю Бергу, который, кажется, обстоятельнее других вникал во все тонкости и особенности гоголевского процесса письма, пристально всматриваясь в таинственное "как" и мало интересуясь всем известным "что", припоминается "довольно сбивчивый разговор", в котором Гоголь, "то оживляясь и желчно браня дуру-публику, то вдруг замолкая надолго и впадая в какое-то стеклянное бесчувствие", требовал дать ему аж 25 лет на отделку второго тома "Мертвых душ" - на проявление одного из самых неподатливых фрагментов "Авьякта Парвы". Впрочем, Бергу этот нешуточный срок ("Прямо-таки каторжный срок", - замечает он) вовсе не казался фантастическим. Как и многие друзья - современники Гоголя, Берг (Бергу это можно без оглядки простить, бо он искренне, совершенно искренне хотел знать даже то, на какого сорта и формата бумаге и, в особенности, какими чернилами - "орешковыми, с бронзовой искоркой!" - пишет скрытный Николай Васильевич) никогда не упускал случая тайком заглянуть в рабочую рукопись Гоголя. И как многие, Берг с удивлением обнаруживал, что Гоголь "вовсе даже и не рисуется", говоря то с веселой досадой, то с беспомощным сожалением о тех незримых, метафизического происхождения клещах, которыми ему приходится вытягивать" ("из сумрачной области непроявленного в область яснопламенного Агни, в область земного света", - как пели вдохновенные риши) слова, предложения, периоды, многоточия и перлоподобные точки. Иногда эти клещи, о которых Гоголь с особенным постоянством твердил осенью 1848 года - Погодину, Шевыреву, отцу и сыну Щепкиным, Бергу, - застревали в некоем мучительно неясном пространстве между горней "Авьякта Парвой" и дольней рукописью, усыпанной шариками скатанного хлеба и измаранной орешковыми чернилами, надолго, очень надолго. По подсчетам Берга, навестившего Гоголя 17 октября 1848 года, т.е. на третий день его водворения в доме Погодина, а затем повторившего визит в средине декабря (и в тот, и в другой раз счастливчику Бергу "представился случай взглянуть мимоходом на рукопись"), Гоголь восемь недель отчаянно писал одно и то же предложение, "внешне уже представлявшее из себя, - повествует Берг, - какое-то баснословное сооружение. Что же до его внутреннего содержания, то судить о нем мог теперь только Всевышний..."
            И вот за работой именно над этим загадочным предложением (судя по датам, означенным Бергом) и заставал Гоголя почти ежедневно навещавший его в этот период Щепкин-младший, странный случай с которым заставил автора хрестоматий Алексея Галахова изумляться бессмысленной лживости Гоголя.
            Щепкин, в отличие от Берга, никогда не заглядывал в рукописи Гоголя и потому о том, как продвигается работа над вторым томом "Мертвых душ", судил лишь по настроению Николая Васильевича. Однажды, придя к нему для обычной житейской беседы, не имеющей отношения к литературе, - Гоголь в последнее время любил только такие - о том, о сем - легкомысленные беседы, мгновенно мрачнея и холоднея, как только речь заходила о его писаниях, в особенности же о "Мертвых душах", - Щепкин увидел, что Гоголь сидит за письменным столом необычайно веселый и счастливый. До такой степени веселый и счастливый, что Щепкин в замешательстве был вынужден поинтересоваться, в полном ли Гоголь здравии, то есть не намерен ли он "вдруг и разом" погрузиться в "мертвящую остылость чувств", предвестниками которой, по верному наблюдению Щепкина, часто бывали краткие приступы беспричинной радости, изводившие Гоголя не меньше, чем затяжные приступы "жизненного онемения". Не услышав ответа, но и не обнаружив никакой ужасающей перемены в лице и во взгляде Гоголя, - Гоголь по-прежнему, обхватив руками приподнятое колено, высоко и торжественно держа голову, сидел на мягком гамбсовском стуле и с затаенно-выжидательным выражением смотрел на гостя, - Щепкин уже с облегчением, хотя и без должной уверенности, сохраняя оттенок ласковой настороженности в голосе, произнес: "Заметно, что вы в хорошем расположении духа, а?"
            И тут вдруг Гоголь, как бы уже не в силах лукаво выманивать из Щепкина иные наводящие вопросы - уже не в силах медлить с торжественным сообщением о том главном, величественном и долгожданном, что вселило в него чувство победоносной радости и счастливого свершения, воскликнул: "Ты угадал! Поздравь меня: кончил работу".
            Да, в тот день, 14 декабря 1848 года, как раз в тот день, когда в дом Погодина нанес свой второй визит простодушный любопытник и подглядчик Берг, Гоголь, по сведениям Галахова, изложенным в февральской книжке "Исторического Вестника" за 1892 год, объявил Щепкину-младшему о полном и окончательном завершении работы над вторым томом "Мертвых душ", а стало быть, и над всей поэмой, наконец-таки озаренной, - точно украинская "вдохновенная, небесно ухающая, чудесная ночь" сиятельно полной луною, - таинственным божеством всезавершающей точки.
            Нет нужды говорить о том, в какой бурный восторг повергло Щепкина это знаменательное объявление. "Щепкин от удовольствия чуть не пустился в пляс", - пишет Галахов. Понимая всю глубину и значительность свершившегося - для России, современников и будущих поколений, Щепкин поминутно "и на все лады" поздравлял автора, кланялся ему в пояс от имени всех соотечественников; говорил речи; обнимал бесценного Николая Васильевича, целовал его, хватал его за руки, пытался кружить его в вальсе; охая, падал на диван и снова вскакивал, чтоб целовать, поздравлять, кланяться и кружить. Щепкин просто сходил с ума. Гоголь же на все эти пламенные изъявления то строгих гражданско-читательских, то вольных дружеских чувств отвечал виновато счастливой улыбкой творца, в трудах заслужившего обременительную признательность.
            Наконец настала минута прощания. Гоголь, оставаясь все в том же расположении духа, в каком застал его около часу назад явно желанный гость, спросил у Щепкина, провожая того к дверям своей комнаты: "Ты где сегодня обедаешь?" Щепкин ответил, что обедать он собирался у Аксаковых, но в силу открывшихся ему только что столь значительных обстоятельств... "Прекрасно, я обедаю там же", - прервал его Гоголь и, много теплее обычного простившись с Щепкиным, направился к своему письменному столу и уже у самого стола, не оглядываясь, добавил: "Там все сойдемся и наговоримся".
            Легко представить, с каким волнительным нетерпением, с какими трепетными мыслями, искрометными тостами и сбивчивыми речами в кружащейся голове мчался на этот обед у Аксаковых нечаянно осчастливленный Щепкин - в тот час единственный на всю Россию обладатель долго-, настойчиво- и томительножданной вести: "Мертвые души" написаны!
            Гораздо труднее представить, какие противоречивые чувства вспыхнули в дружески преданном Гоголю сердце Щепкина-младшего во время той драматической - а если уж не избегать здесь давно напрашивающейся риторики, то самой драматической и значительной во всей истории русской литературы - сцены за обедом в доме Аксаковых, которой следовало бы отвести страницы во всех прошлых и будущих хрестоматиях и которую автор хрестоматий Галахов описал очень скупо, - увы, очень скупо, не вдаваясь в столь важные для нас подробности (измышление же их выходит за рамки жанра). Впрочем, по Галахову, и без подробностей все выглядело впечатляюще и отвратительно, как бывает впечатляющей и отвратительной всякая ложь.
            Как только гости, шумно наполнившие дом Аксаковых, расселись за длинным столом и, как водится, на мгновение поутихли, Щепкин поднялся, обвел всех многозначительным взглядом и торжественно возгласил:
            - Господа! Поздравьте Николая Васильевича. Он окончил вторую часть "Мертвых душ"!
            Если бы всеобщая трепетная и немая неподвижность, воцарившаяся после этих слов, продлилась более трех-четырех секунд, Гоголя бы уже никто не расслышал (да и слушать бы вовсе не стал) в громе аплодисментов и поздравлений.
            Но Гоголь успел. Он вдруг вскочил и, сдернув с груди салфетку (на этот пылкий жест гнева тоже ведь потребовалось время), быстро воскликнул:
            - Что за вздор!
            А мгновение спустя, когда можно было уже позволить себе зловещую неторопливость, Гоголь, дуэлянтски медленно подняв над столом и нацелив в грудь Щепкина руку с салфеткой, грозно и требовательно произнес:
            - От кого ты это слышал?
            Щепкин, беспомощно опускаясь на стул и еще не веря в случившееся, как не хочет верить сновидец в свою неожиданную и беспричинную наготу на публике, со слабой надеждой пролепетал:
            - Да от вас же самих; сегодня утром вы мне сказали.
            Но Гоголь тут же рассеял всякую надежду, а заодно и конфуз, возникший в рядах многочисленных сотрапезников:
            - Что ты, любезный, перекрестись, - ответил он, уже смягчаясь и предваряя миролюбивой улыбкой всеобщий облегченный смех, - ты, верно, белены объелся или видел во сне.
            Нет, конечно же. Щепкину не пригрезился его утренний визит к Николаю Васильевичу. И слышал он об окончании поэмы от него, от Гоголя. Но совершенно от другого Гоголя. Не от того жуликоватого, вздорного и изворотливого Гоголя, которому адресует свое негодующее изумление Алексей Галахов: "Спрашивается: чего ради солгал человек?", а от того непостижимого нечеловека Гоголя, которому возвышенно лгало как равному само божество. К этому ускользающему (не изворотливому), призрачному Гоголю мы можем приблизиться, вернувшись на полшага назад - к тому феерическому моменту, когда Гоголь, распрощавшись с Щепкиным и договорившись с ним о встрече на обеде у Аксаковых, подошел к своему письменному столу, чтоб еще раз окинуть торжественно строгим взглядом вдохновенное окончание поэмы. Мы можем приблизиться. Но уже никакие детали - реальные или вымышленные - не помогут нам сколь-нибудь ясно представить (как это было в случае с бедным, попросту опозоренным Щепкиным), какие чувства испытал Гоголь, когда он вдруг обнаружил или, лучше сказать, увидел "силою внутреннего глаза", что последняя точка поэмы, так прочно ему вообразившаяся, так ярко сверкавшая ему все утро немигающей, чистой звездою, меркнет, угасает, тает, превращается неумолимо в едва различимый фантом, - какие молитвы, заклятия и слезы исторгало его сердце, когда из его цепкого воображения безнадежно ускользал и этот бледный фантом сиятельной точки, и в какое "стеклянное бесчувствие" он погрузился, когда божественная точка улетучилась совершенно, оставив ему в насмешку лишь свой обескровленный облик - будничный знак препинания... Не пытаясь проникнуть в эти недоступные нам чувства "лживого" сочинителя и не вступая в безответную дискуссию с давно покойным Галаховым относительно природы этой "лживости", мы можем с достаточной степенью определенности сказать лишь одно: через некоторое время после ухода Щепкина из погодинского дома, где он так бурно праздновал вместе с Гоголем окончание поэмы, последней точки уже не было во всепобеждающем и всевнушающем воображении Гоголя, а значит ее не было нигде. Ни среди исписанных листов, ни в толстой стопке чистой "почтовой бумаги большого формата", марать которую, как Гоголь скажет в этот же день Николаю Бергу, ему надобно будет аж 25 лет!.. И уж тем более - в том громоздком, уже неохватном ни для каких клещей предложении, которое Гоголь сооружал отчаянно восемь недель и в мучительном бдении над которым ему воссияла последняя точка...
            Да, она горела недолго на небосводе гоголевского воображения, эта странная, мощная, но нежизнеспособная звезда. Берг объявился у Гоголя часа через два после ухода Щепкина. И судя по тому, в каком состоянии застал он Гоголя, говорившего теперь о "каторжном сроке" и изливавшего желчь на публику-дуру, катастрофа к этому моменту уже случилась. Но как бы там ни было, нам известны границы того периода, во время которого поэма "Мертвые души" пребывала в состоянии абсолютной и безусловной, т.е. объективной завершенности, субъективно отразившейся в душе ее творца, по какой-то причине не удержавшего поэму в этом желательном состоянии. Начиная с утренних часов 14 декабря 1848 года - до и во время визита Щепкина - и кончая "приблизительно двумя часами пополудни", когда о своем приходе велел доложить господин Берг, Гоголь обладал возможностью и способностью представить для чтения или самолично (что было для него более характерно) прочитать по рукописи оконченный второй том "Мертвых душ" любому, кто бы этого пожелал. После же этого периода поэма, увы, приобрела такое состояние, что работа должна была продолжаться.
            И она продолжалась. С того же места, с того же предложения... Только Бергу посчастливилось видеть это последнее (теперь уж мнимо последнее) предложение временно проявившейся поэмы - эту опустевшую раковину, уже лишенную жемчужины, но еще сохранившую следы пребывания того светозарного божества, которое не раз даровало Гоголю неизъяснимую силу мгновенно и целиком проявить любой из фрагментов "Авьякта Парвы", на какой бы стадии проявления он ни находился. Гоголь верил в это божество самозабвенно. Лишь однажды, уже вообразив совершенно законченной мучительно застревавшую на каждом шагу и на каждом же шагу беспримерно блистательную "Коляску", Гоголь усомнился в своем божестве. По утверждению Александра Данилевского, ближайшего друга Гоголя, в рукописи "Коляски" он доподлинно видел написанные вслед за финальным - теперь финальным - предложением ("Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять Чертокутского фартуком и уехал вместе с господами офицерами") слова: "На следующее утро Чертокутский, одетый в какой-то нескладного кроя фрак, унылостью цвета превосходивший его лицо..." Это с виду вполне естественное, - ибо "Коляска" по всем приметам находилась на полпути, - с виду очень трезвое продолжение повести Гоголь решительно зачеркнул. Однако приметливое божество не оставило без внимания этот краткий припадок предательской трезвости. Хотя и не в полную силу - не так беспощадно, как в случае с "Мертвыми душами" - оно отомстило Гоголю за минуту неверия. Известно, что Н.С.Тихонравов, редактировавший двенадцатое марксово издание сочинений Гоголя, упорно, "как бы находясь в расстроенном здравии", вспоминает его коллега, корректор С.М.Ященко, настаивал поместить "Коляску" в раздел незаконченных сочинений, включенных им в первый том. В 1902 приват-доцент Киевского университета А.В.Чаговец, читая студентам лекции о Гоголе (опубликованные в том же году в Киеве), сопричислил "Коляску" к "досадно недописанным повестям малоросского гения". Годом раньше в Таганроге издатель Е.С.Жадько, выпустивший неизвестно для каких целей "Полное собрание неоконченных сочинений Н.В.Гоголя", включил в него - быть может, в силу своей общей странности как издателя - и "Коляску". Впрочем, какая бы странность ни стояла за этими случаями, в определенное время их набирается достаточно много, чтобы сказать, что мнение о незаконченности "Коляски" чаще всего возникало в конце и начале века. Последняя точка в "Коляске" навсегда осталась мерцающей, периодической. И наиболее тускло она светила, иногда совсем пропадая, на рубеже веков. Лишь Льву Толстому она виделась в это время ярко, как никому: "Самое прекрасное для меня, - делился граф с Душаном Петровичем Маковицким, прилежным гением "Яснополянских записок", - это "Коляска", вещица, нет ничего лишнего, закончено все...".
            Нет никаких сомнений, что и поэма "Мертвые души" представлялась бы Льву Толстому, а вместе с ним и всем читателям проявленных фрагментов "Авьякта Парвы", абсолютно законченной, если бы вера в законченность нечаянно не улетучилась бы из души самого Николая Васильевича - из его нетленной души, вечно поддерживающей в состоянии проявленного и завершенного каждое из его творений, когда-либо вообразившихся ему таковым. Сохрани он - хотя бы еще на несколько часов, хотя бы до обеда у Аксаковых, - эту пылкую веру в последнюю точку, решись он на высшее изъявление преданности своему божеству, то есть - на утверждение нереального, невозможного, воображаемого перед лицом реальных публичных чествований, благодарное божество, именно этого и ожидавшее от своего сообщника, уже не посмело бы удалиться из того чудодейного предложения, о котором нам, стараниями Берга, известно, увы, только следующее:
            "Вначале достаточно ясно читавшееся, оно затем почти совершенно исчезло в прилепленных к нему невообразимым манером приписках, вставках, помарках, затейливых перечеркиваниях, - в целой буре неописуемых знаков какой-то фантастической, никому не ведомой корректуры, и прочих неизъяснимых символов, среди которых выделялся, как бы ни к чему окольному не относясь, некий особливый круг, или, быть может, густо намалеванная, величиною с жемчужину, точка".


              P.S.
              Как поступил бы с этой статьей, с ее автором, а заодно и с нашим журналом Н.В.Гоголь - лучше не думать. Он, как известно, никому не прощал ни малейшей попытки понимания. Поэтому редакция считает долгом предупредить: все даты, имена и факты совпадают с подлинными по чистой случайности.





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"Постскриптум", вып.6

Copyright © 1998 Владислав Отрошенко
Copyright © 1998 "Постскриптум"
Copyright © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования