Неприличной формы подосиновики не давали идти. Мокрые пятерни листьев лепились к лицу. Деревья были подозрительно гладкими и двусмысленно изгибались, нависая друг над другом и переплетаясь голыми корнями.
Уморившись от скользкой ходьбы по грибным местам, я чуть было не присел на какое-то слюнявое бревно, как вдруг из пальцевидных зарослей с хлюпаньем и треском появился некто в дождевике, напоминающем плащ-палатку, и с констебльским фонарем на груди. Показалось, что в лицо его вдавлен монокль, а может, это глаз такой нехороший, не знаю┘ Под капюшоном не разобрал. Слабая чувственная почва принимала его блестящие сапоги со стоном, а отдавала их с чавканьем. Когда он приблизился, ветви вокруг противно задрожали. Вид у него был такой, словно вот-вот возьмет пульс и, косясь на хронометр, скажет: "Нуте-с, молодой человек, на что жалуемся?" В руке у него был полированный стек, на вид из рояльного дерева, совершенно будто бы не гибкий, массивный в рукоятке, но проследив его к земле, я увидел тоненький хвостик, коим он заканчивался, дрожа в такт окружающим деревьям. Колебания хлыста придавали возникшему замешательству фальшивый драматизм, отчего я кашлянул, желая вернуться к простоте.
- Никогда не кашляйте первым! - заявил незнакомец. - Это выдает вашу нерешительность.
- Вы кто? - прервал я его довольно бесцеремонно.
- Как и вы, один из заблудших и ищущих┘
- Тоже┘ грибы┘ собираете? - спросил я, чувствуя так, словно рассказал надоевший всем анекдот.
Заставив гаденький хлыстий хвостик повращаться в мировом пространстве, незнакомец всмотрелся в кусты за моей спиной, бормоча:
- Грибы┘ ха-ха┘ конечно. И вы┘ Гуляем. Собираем. Ищем. Вы-сма-три-ва-ем. - Он вдруг с досадой пнул сапогом мгновенно появившийся из земли подосиновый гриб, но волосатая ножка не сломалась, а спружинила, качая красной, слегка раздвоенной шляпкой.
Я сплюнул.
- Никогда не сплевывайте┘
- Первым, - издевательски закончил я за него.
- Нн-да┘ он величественно пренебрег. - Видите ли, молодой человек┘
Я был уверен, что сейчас он заложит руки за спину но, наверное, ему мешал хлыст. Или что-то похожее на хлыст.
- Видите ли, это простейший биопсихофизикохимический процесс. О чем вы сейчас подумали? Впрочем, не надо! - он сделал великодушный жест. - Слюноотделение, - он возвел палец, - является лишь последним и очевидным для окружающих актом в цепи естественных реакций. - Он снова поддал гриб ногой, и тот, кажется, завибрировал уже с металлическим звуком.
- Вы кто? - повторил я вопрос.
- Я? Фрейд. Допустим. Однако вы отвлеклись.
- Я заблудился.
- Нет, вы просто отвлеклись. Заблудиться здесь невозможно. - Он покосился на гриб, продолжавший расти на глазах.
- Как мне отсюда выбраться?
- И выбраться тоже. Надо следить за мыслью, замечая, как она движется, откуда. - Он зашагал через кусты, и я поплелся за ним.
- Допустим, вы ощущаете тепло┘
- Здесь сыро, холодно┘
- И все же. Допустим┘ Вы засыпаете. Вы спите! Во сне вы инстинктивно зарываетесь все глубже┘ - пятипалый лист впечатался в его щеку, и он сорвал его, - все глубже в перину┘ И чувствуете тепло. Что же происходит в вашем подсознании?
Заметив, что деревья как будто редеют, я охотно кивнул, вглядываясь в открывающийся просвет.
- Итак, что же в нем происходит? Если отбросить ханжество┘ - он шагал быстрее, - ложь условностей, отказаться от предрассудков, навязанных церковью, - в его голосе появились патетические нотки, - и назвать, наконец, вещи их именами, то мы увидим следующее┘ - Мы вышли на бескрайнюю поляну, и он торжествующе указал пальцем на то, что белело сквозь кусты. Посреди поляны лежала огромная женщина, пахнущая резиной.
- Вот! Вот что открывается нам┘
- Она что, надувная? - спросил я, пораженный увиденным. Он взглянул на меня укоризненно.
- Это - плод вашего болезненного воображения. Он продуцирован вашим подсознанием: это, так сказать, метафизический образ┘
Я обиделся:
- Слушайте, Фрейд┘ Я думал, вы меня к железной дороге ведете, к станции.
- Неправда, неправда! - Он кокетливо улыбался. - Вы не об этом думали! Я же знаю┘
Я подошел к бабе, занимавшей полгектара, и с досады пнул ее в зад. Она не шелохнулась, зато Фрейд ликовал:
- Так, так! Это же типичная реакция сознания, извращенного условностями цивилизации! Продуцируя подобные образы, подсознание параллельно накапливает агрессивность┘
- Где тут станция?
- Но вы неправильно бьете! - засуетился Фрейд.
Я молча выломал какой-то потный сук и принялся дубасить по резиновым ляжкам.
- Показывайте дорогу, а то испорчу вашу женщину!
- Это не моя, это ваша женщина! И вы ее ненавидите! Втайне! Но вот наконец первобытный инстинкт разрушает хрупкие покровы условностей и обрушивает скопившуюся энергию на персонифицированный объект┘
- Да пошли вы! - Я отбросил в изнеможении сук. - Нет тут никакой тайны! Ненавижу, и все! Меня жена дома ждет.
- Но вы бьете неправильно. Вот, посмотрите. - Он взмахнул своим хлыстом, как дрессировщик, и на розовой резине появился багровый рубец. Бабье изваяние дрогнуло и как-то съежилось. - Вот так! Вот так!!!
Свист хлыста словно рассекал воздух на узкие полоски. И с каждым ударом - сначала медленно, потом заметнее - женщина уменьшалась. Фрейд взмок. Фалды его плащ-палатки взлетали над подосиновым раздольем. Он работал, как одержимый.
"Совсем забьет!" - подумал я, когда женщина приблизилась к человеческим размерам.
- Может, хватит? - я попытался урезонить его, придержав за локоть. Он продолжал еще неистовее, и я было отступился, увидев пену у него на губах. Ясно было, что идет серьезная научная работа┘
Но тут женщина взбрыкнула ногой и сказала: "А┘ Ой!" Я повалил Фрейда, но неаккуратно, и он упал поперек бабы, колотясь, как припадочный. Хлыст его уполз в траву, позвякивая прошлогодними бутылками и шипя.
Стащив Фрейда с женщины, я взял его за плечи, увещевая. Бороденка у него тряслась, глазки закатывались┘ Монокль болтался у пояса.
- Слушайте, Фрейд, - сказал я. - Далась вам эта дама! Она же резиновая! - Он, кажется, плюнул в меня, вырываясь.
- Да погодите вы! Может, тут автобус ходит? А? Тихо, давайте послушаем. Может, шоссе где-нибудь рядом? И что меня сюда занесло!
- Мне холодно, - сказали сзади немужским голосом.
- Что? - искренне не понял я. - Кому холодно?
Фрейд опять стал плеваться и скрипеть зубами, порываясь, видимо, укусить.
- А вы даже в мою сторону не посмотрите!
Я оглянулся.
- Ой, не смотрите на меня! Мне надо одеться. Дайте мне что-нибудь. Я мерзну.
Я снял куртку, свитер, бросил в кусты позади себя. Там завозились и притихли. Потом опять:
- Мне холодно. Я мерзну босиком.
Я посмотрел. Передо мной стояла человеческая женщина обыкновенного вида, только одетая с моего чужого плеча. Достукался, Фрейд! В милицию бы ее сдать┘ Впрочем, начнут спрашивать: а почему она в вашей куртке? Что же, она, выходит, голая была? А что она голая в лесу делала?.. Эх, Фрейд, Фрейд┘
Он уже вроде успокоился и маслянисто поблескивал на нее глазками, сидя на бревне.
- А ну-ка, сдристни с бревна, - согнал я его, чтобы снять сапоги. Снял и вздохнул: пропали кирзачи, считай, точно. В милиции ни за что с нее не снимешь. Но бросил-таки ей: - Надевай. А то простынешь. Я в портянках дойду.
Фрейд монокль вдел в зень, оглядел девку и говорит:
- А вам идет этот свитер!
Ха! Ни хера себе ухажер нашелся! Только она ему ответить собралась, а я его толк в спину:
- Пошли. А то заночуем тут. Уж стемнеет скоро.
- Я впереди идти не могу. Я боюсь в лесу┘ - это она.
- Ну, иди сзади. Только молчи.
- Хорошо, я буду молчать. Вы от меня ни слова больше не услышите.
Уже цветов нарвала. Вот дура-то, господи┘ Ведь я дороги не знаю, а этот Фрейд, по-моему, псих. Припадочный. То баб надувает, как аэростаты, то кнутом их щелкает. Жена она ему, что ли? Кто их разберет! Впрочем, если б не жена, стал бы он ее так хлестать┘
- Куда?! Ты куда, черт нерусский? - спросил я Фрейда как можно вежливее (вдруг он все-таки здешний и к электричке ведет).
- Там мой хлыст┘ - И побежал назад. Пока бегал, мы уже совсем в глушь зашли. Нашел нас, мнется: нет, не знает он дороги.
- Ну, что же вы? - спрашиваю Фрейда. - Где дорога-то? Хоть бы деревню какую-нибудь - переночевать.
Встрепенулся Фрейд, пенсне свое надел одноглазое.
- Э-э, - говорит, - видите ли┘ Зачем же нам деревня, если мы можем попасть в город?
- Это как? - осточертел он мне, правда.
- Вы просто не осознаете, где вы находитесь и как вы попали сюда.
- Я в лесу. Нахожусь. А попал пешим ходом. Понятно? - А уже стемнело совсем, и я перешел с ним на "ты".
- Это иллюзия, - сказал Фрейд. - Вы находитесь во мраке собственного ego, во тьме подсознания┘
И понес. Ученые все - старики. От науки человек стареет быстро. Вот этот Фрейд - я думал, ему лет тридцать восемь. Ну, сорок. А он в маразме.
- Фрейд, - оборвал я его излияния. - В потемках хуже заблудимся. - Отчего-то я стал говорить с ним, как с деревенским старостой. И вообще хотелось у него спросить как-нибудь под рюмку самогона, а не служил ли он при немцах в комендатуре?
Фрейд сделал стойку, как спаниэль:
- Вы имеете в виду, что нам пора устраиваться на ночлег?
Женщина тоже остановилась, спрятав руки в длинных рукавах куртки.
- А куда мы все-таки идем? - фальшиво ужаснулась она.
Фрейд почесал щеку: явились комары. Я сорвал ветку, изображавшую отчетливо букву русского алфавита, и замахал ею.
В лесу что-то рушилось и квакало. От Фрейда все сильнее пахло папиросами, конюшней, пенсионерскими сердечными каплями. Он полуобернулся к даме:
- Хотите, я почитаю стихи?
О!! Все ясно. Нам отсюда не выбраться. Сексуальный маньяк. А у меня ноги в мокрых портянках окоченели. Господи! Лучше бы я встретил лесника. Пьяного. Или дровосека. Лесоруба. Нет, браконьера. С ружьем. И с ножом. Бывшего уголовника.
Фрейд опять мелко подрагивал - это ощущалось в темноте. Резиновая девушка словно случайно, медленно, бочком, задвинулась за мою спину.
Да, браконьера. Он ест куропаток живьем, гогоча и облизываясь. Он снайпер. Садист┘
- Скр-рытая агрессивность┘ - заскрипел Фрейд, похлопывая себя по голенищу кончиком хлыста┘
Да, продолжал я мечтать, ежа пальцы в портянках, пропитанных болотной водой. Да. Садист! Он бы передернул затвор, выплюнул окурок папиросы "Север" и сказал (скупо, по-мужски): "Иди!" Он ударил бы меня прикладом в спину. Сильно. Больно. Два раза. Он бы вывел меня к людям. А Фрейд не выведет. Он рефлексирует.
Мгла упала на подосиновые поляны, мгла, усеянная движущимися голубоватыми огоньками. То ли туман, то ли болотные испарения - что-то мешало темноте, и не было ни луны, ни звезд. Мимо бегали на длинных ногах истеричные невидимые животные. Прямо над головой орали какие-то хамские птицы. Идти было некуда.
Да еще Фрейд начал хрустеть в тумане пальцами, выдергивая по очереди суставы и вставляя их на место.
- У! Ну, перестаньте же! - взвизгнула наконец женщина. Фрейд хихикнул и совсем растворился в сырой темноте. Я решил разжечь костер. Спички были в куртке.
- Разрешите┘ - обратился я к невидимой даме, нащупывая ее в темноте и стараясь найти на ней свой собственный карман. После недолгой борьбы она замерла и обмякла, жарко дыша резиновой грудью, и я смог вытащить спички из кармана, не уронив их во мрак.
Я сунул спички под кепку, чтобы высохли, и начал шарить под ногами в поисках веток или чего-нибудь, не насквозь промокшего. Долго, ломая ногти, обдирал кору с каких-то неведомых деревьев, рвал на тонкие полоски, тер в ладонях. Заползал в чащу, теряя портянки, вертел гибкие ростки, не желавшие отделяться от корня, откапывал из-под палых листьев костяные сучки. Все колени ободрал, искололся; и все время слышал, как бубнит в пронизанной туманом темноте Фрейд. Ориентируясь на этот монотонный голос, я возвращался на поляну, стаскивая к Фрейдовым сапогам добытое. И хорошо мне было ползать так, ударяясь головой о невидимые стволы, стряхивавшие в отместку ледяные капли за воротник мокрой рубашки, и рад был я, хрустя коленями по твердым подосиновикам, жестким шампиньонам, суставчатым корням.
Один раз я врезался лбом в ногу Фрейда, и он переступил, как лошадь, не перестающая жевать.
Наконец, собрав дрова и разметав до самой почвы прелые листья недалеко от Фрейдова голоса, принялся я выкладывать колодцем палки потолще, на них - сучки, а в середине шалашиком драную кору и гибкие палочки.
В лесу мрачнело. Тонким ветром потянуло над самой землей, тихим ветром. Туман медленно сдвинулся и потек слоями, лентами, рваными полосами. Незаметно исчезли последние клочья бесцветного, уступив место черному. Выпала роса. И в ней отразились белые звезды, не видимые человеческим глазом. Высоко надо мной монокль Фрейда изобразил восход луны в первой фазе. Стало слышно, как постукивают от холода зубы его искусственной спутницы.
Спички, еще влажные, вспыхивали и гасли возле сырой коры. Была бы березовая, давно бы загорелась. Я лег животом в росу и прицелился в щель дровяного колодца пятой спичкой. Огонек, подхваченный слабым ветром, полизал щепки, пробежал по былинкам, стал пульсировать на изломе черной ветки, вдруг треснул, взорвав каплю смолы, зачадил и разгорелся красным самоварным пламенем, брызнувшим во все стороны. Я обжег пальцы, но не отдернул их, пока спичка не сгорела совсем. Ток воздуха смял огонь, отрывая его от дров; вместо огня повалил сизый дым. Вскочив, я замахал кепкой, рискуя развалить костер. Фрейд отступил в темноте, кашляя и шелестя стеком по траве. Пламя взнялось по свивам драной коры, охватило шалашик, потом забилось под ветки, припало к земле и стало сушить себе пищу, облизывая дрова снизу. Только тут я заметил, что искусан комарами и искус продолжается.
Огонь фыркнул, поднялся и заговорил с ветром, постреливая жаром. Фрейд отскочил от костра, потом, глядя на меня, стал выбирать место, усаживаться.
Дама устроилась у огня, расстелив мою куртку, вытянув резиновые ноги, покрывшиеся гусиной кожей. Стало тепло. От Фрейдовой плащ-палатки вкусно запахло псиной.
Кое-как нажарил я грибов. Фрейд попробовал, но есть, кажется, не смог: таскал из кармана какие-то галеты и потихоньку хрустел ими, закрывая рот ладонью. Костра он боялся, сидел к нему боком, по-птичьи прикрыв глаз тонким веком.
Мне стало жаль его. Захотелось сказать ему что-нибудь, чтобы не сидел он такой несчастный. Пошутить┘
- Фрейд, - сказал я, - а вы немец?
- М-мм┘ Почти┘ А что такое? - вскинулся он.
- Тогда скажите, а как будет по-немецки: "После ужина всем построиться во дворе"?
- Где? Что вы имеете в виду? - Он завертел головой на жилистой шейке, демонстрируя птичий нос. - Я не желаю улавливать ваши намеки!
- Да погодите вы. Какие намеки! - засмеялся я.
- Ну, знаете ли! - Фрейд даже вскочил на ноги. - Если уж вы столь бестактны, то я вам отвечу┘ Извольте┘ Никакой я не немец! Гм┘ Моя родина - Австрия, Ав-стри-я!!! Понимаете?! Это недопустимо┘ Вы - неандерталец, у вас нет ни малейшего представления о культуре┘ Пещерный тип! Это┘ Это негуманно! Немец┘ Немец!!! Не желаю. Не желаю вникать в ваш людоедский юмор! Каннибал!
- Но позвольте!..
- Не позволю! Не позволю глумиться! Унижать! Оскорблять достоинство! Намекать! Ущемлять!
Фрейд затопал ногами, разбрасывая осколки шампиньонов. Костер зашипел, взметнув злое пионерское пламя.
- Да садитесь, ну, успокойтесь, что вы┘ Не японцем же я вас назвал┘
- Японцем? А что плохого в японцах? Чем вам не нравятся японцы? Что они вам сделали?
- А Пирл Харбор? - обрадовался я, жуя гриб. Мне уже было весело. - Ведь американцы были нашими союзниками. А вы говорите┘ А Порт Артур? А Цусима? А "Варяг"?
- Шовинист┘ - зашипел Фрейд. - Расист! Сами вы - японец! Монгол!
- Да! Скифы мы!
- У вас варварская психология!
- Мы просто ближе к природе! Мы естественнее!
- Вот-вот! Что для вас - культура! Что вам - цивилизация!
- Эх, Фрейд! Что вы о нас знаете! Впрочем, ведь вы - ученый, вы можете понять┘
Фрейд насупился и затих обиженно. Галеты, видимо, кончились. Я же размяк от грибов, согревшись. Не хотелось обижать его. Да и ночь была хорошая - развиднелось, мигали звезды; из болота несло фиалками. Подкатив под голову толстую валежину, я накрыл ее высохшими портянками и устроился, лежа на спине, чтобы видеть небо.
- Да, вы можете┘ - Я замолчал на минуту, и стало слышно, как глубоко в зарослях взводится какой-то сложный механизм: словно большой будильник ставят, готовя пробуждение усопших┘ Смазанные части - пружины и шестерни - долго шуршали сталью о сталь, медью о медь. Потом в тишине над болотом зашипело, ударило со звоном, и единожды прокуковало гигантской кукушкой, так, что с деревьев местами посыпался пятипалый лист. Фрейд заерзал, торжествующе косясь на меня: должно быть, решил, будто я испугался.
- Разве это лес??? - протянул я как бы разочарованно. - Вот у нас лес так лес┘ Не веришь? Эх, это надо видеть. Вот вы меня шовинистом ругаете. Так? А вы знаете, что такое русский лес?
Фрейд засопел, но сдержался.
Я продолжал, не давая ему возразить.
- Я, знаете ли, грешным делом, сам люблю Европу. Клянусь. Востока боюсь, не люблю Востока. А Европу люблю. Мне тамошних людей даже жаль, ей-богу. Взглянешь иной раз на карту, а там пятнышко зеленое, все-то оно - с ноготь на мизинце. А ведь это - Англия, старушка Англия┘ Лондон. Лон-дон┘ Словно лодка о дно┘ Дом ледяной, холодно, или звон - не колокольный, денежный┘ Недолгий. Да, знаю: дельные люди там. Иное - у нас, иное┘ Зима упала - все придавила; кажется, выжить бы, не до дня, не до света, сон опять наваливается┘
И все же восточнее - еще хлеще - природа скудна, мир там больно стар┘ Снега нет - один ветер - нечем укрыться земле┘
Раз в тысячу лет прогремит копытами гонец Чингисхана по железной земле, да пьяный свободой орел упадет из войлочного неба на чей-нибудь череп┘ А он пустой, да чистый весь. Никто здесь давно не жил, не умирал. Череп этот звери вырыли, или ветер курган источил. Он еще до гуннов свет-то видел. Вот орел разве подхватит его, понесет низко, выше - блеснет желтой костью возле солнца, да и выронит смерть. А череп брошенный и не разобьется. Скулы - литые, на месте лба кость на кость наросла, только углы у глазниц приподняты чуждо, безжалостно: сколько таких орлов еще? Еще не смерть - разве жизнь была? Жил этот? Из всех чувств человеческих разве голод изведал, даже похоти не замечал - так, беспокойство какое-то; догнал на своем коне раскосую бабу - вон, как каменная, что на кургане стоит, - свалил, насытился невидимо в высокой траве, помочился тут же┘
Да, Фрейд, это тебе не Стокгольм┘ Не собор Парижской Богоматери. Такому голову не заморочишь, не отравишь кровь сомнением! Смертью не напугаешь. Этот греха не знал. Грех - другое. И Смерть - другое. Если жизнь была, осмыслил себя - смертен стал. Со страхом, с будущим, с предстоящим, с остающимся, тающим без тебя прошлым. У жизни место должно быть. У смерти тоже┘ Увидел какой-нибудь┘ пригорок в цветах, вспомнил - жизнь была; дерево сухое, дорога ли заросла по колено молодым кленом, рябина ли слабо вспыхнула из-за зелени лесной, насекомое прошепчет крыльями по воздуху - оглянешься - была жизнь, была┘
Не было еще никаких соборов, ни одной колонны мраморной в мире не было, а тут входил человек в бор сосновый: о, лесная страна! Ведет глаза кверху, а неба мало, и далеко оно, как у ваших католиков, и вдаль не гляди - вот они, колонны, вот темень; тихо, и двери прикрыты за спиной: чем тебе не храм. Любую веру поймешь в лесной стране, любую. А останешься в своей, никому, кроме нас, не понятной. Вот зайдешь в дубраву - тут бога не ищут - идут к нему прямо, к святому, крепкому, бессмертному, вершиной в небе, корнями - в земле. Ясность - языческая! Изобрести такой символ? Даже лист - как кожа могучего существа, избытком силы волнистым краем расправленный, в зеленой крови - солнечный отлив - не хватит отваги придумать. Что ваши шатры, арки, башни - вымышленные с трудом божьи дома!
Еще из дальнего, дымного, словно вена под кожей, леса выберешь глазом зубец - вершину. Полдня идешь на нее: кажется, кругом землю обходишь; уже и в затылок светило, и с другого боку, - только когда тучей предвечерней закроется свет, выйдешь под еловые лапы, почуешь муравьиный запах. Приблизишься к ели, мал перед ней, виноват ли в чем, что так слаб и незаметен на земле. Что - суеверия! Вера проснется, когда, глаза опрокинув, вдоль незыблемого, триохватного ствола поднимешься взглядом едва до половины, заговорит в висках кровь лесного народа, и легче отчего-то станет, если заметишь: ель и в самую тихую погоду медленно, но раскачивается - слишком тяжела, далека вершина, длинна ее жизнь; или вращение лун тянет за собой такие деревья, словно самые высокие валы в океане лесном?
Единый луч, перед закатом низко над лугом светящий, пронзит перекрестье сучьев, засохших возле земли, и взожжет - весь уйдет в свечение смолистой слезы еловой - так полыхнет, и с синей искрой, и с красной - не поверится, что может такое само, без надрыва, без пота-крови, без страданий перемалываемой плоти, без вопящей о себе изысканной казни┘
Если жертва - принесена она будет безмолвно, если истлеет этот величественный ствол - то в свое время, а суждено - и примет удар молнии, чтоб остался лес, - жизнь была!
Коли бредешь гарью или вырубкой - почудится: недоброе место, голо. А там - степь! Степь накатилась. Слились мы с Азией, не растворились едва. Отсюда - иное. Иная вера, неспокойная за себя, неистово кричащая, людей в толпы созывая, кумиров творящая, страх надо всем возносящая, толпы доводящая страхом до болезни, до озверения. Воет страх-ветер в степи, визжит по-человечьи. Себя в ней потеряешь, бога не найдешь, не ищи. Нет тут нам места для жизни, нет и для смерти.
В степи налетел конный на пешего, на одного - двое, и не было жизни. Тут от погони не уйдешь, рану не залечишь. В лесу - нашел ручеек, значит, не заблудился. Иди себе по берегу: глядь - деревенька: две избы, а жизнь - была┘ А город в пустыне каменный грязен, выжжен, стража его день и ночь на замке держит. Воды не допросишься. Женщины в дома загнаны. Стены оспенные, костяная белизна┘
Нищий руку вытянул не от живота - от самого горла. Не о хлебе уже - о жизни просит. Козлом пахнет, серой, верится в страшное. Простое слово - драгоценность на родном языке. Ночь накатит - велик Восток - а так, под звездами, видишь вокруг: там - город, там - руины в песке, а между - тьма, пустыня и степь, пронзаемый ветром мир, и все - прошлое┘
Станешь фаталистом, живя спиной к плоской равнине, - пыль над горизонтом, земля ли колеблется гулом - вера в скорую смерть. Была ли жизнь? Уже настоящее зыбко, будущего же ведать не дано.
Песню ли взвыли, или голосом истязаемого младенца выводят коты в высохшем садике за высокой стеной - в остывающем медленно доме сон, свет неверен, сквозь оконце величиной в малую луну, одна звезда над крышей, другая восходит со дна колодца┘ Еще не утро, а караван растаял из ворот - очнешься под полднем, оглядишь небо, пустотой своей притягивающее равнину, - где мера? То ли - слепящее? Это ли, под копытами, - мертвое? Так и останешься сказкой, не найдя места для жизни на плоской земле.
Вот мы у костра греемся, лес нас от ветра-холода укрывает, грибами кормит. Так это - чужой какой-то лес, непонятный. И то - прячет. А в нашем лесу мы бы сейчас лап еловых, мха набрали, да спать легли у костра, пока утренняя роса не выпадет. Это тебе не Азия┘ И не Европа. Так-то вот.
Я сделал паузу, чтобы подбросить в костер валежника покруглей. Фрейд глядел в огонь, жуя ночной воздух сухими бескровными губами.
- Да, наш лес - не этому чета┘ - закончил я.
Пальцы Фрейда, сжимавшие стек, зашевелились.
- Так вы - атеист? - неожиданно спросил он.
Задумавшись, я ответил не сразу.
- Конечно, люди везде живут┘ А, я-то? Верующий я.
- Во что же вы, позвольте поинтересоваться, верите?
- А знаете, - оглядев деревья, подступавшие к костру, сказал я, - из окружения только лесом выйти можно. Вот они и увязли┘ Все┘
- Кто? О чем это вы? - переспросил Фрейд. - Какое окружение?
- Да так, ничего, ничего; я вас слушаю. Извините, вспомнил я, задумался как-то.
- Кхе┘ Гм!.. Голова забита черт знает чем┘ - полуразличимо бормотнул Фрейд. - Вот вы рассуждаете о фатализме┘
- Я не об этом. Я о нем не рассуждаю. Это так, к слову.
- Бранчливо отзываетесь о другой культуре┘
- Я не о культуре, я о природе┘
- Тем более. Азия вам, видите ли, не по нутру! Европа не угодила. Это┘ Это мания величия в национальном масштабе! У вас какие-то чудовищные убеждения, человеконенавистнические взгляды!
- Я вам про лес рассказывал. Про наш лес┘
- Да не может, не может быть нашего леса и не нашего леса! Как не может быть какой-нибудь особой математики или физики - греческой, фламандской, южноафриканской! Вот лес! - он ткнул пальцем в черноту стволов, туда, где медленно таял дым костра, подсвеченный вспыхивающим огнем. - Hic Rodos! Уф-ф! Это ведь то же самое, как если бы я стал вас уверять, что НАШ огонь, лучше ВАШЕГО огня!
Я пожал плечами, не заботясь, заметил ли он:
- Каждому свой огонь лучше.
- Откуда, ну откуда это? Это у вас от литературы! От ВАШЕЙ литературы, лживой, передергивающей, да еще вывернутой наизнанку за последние сто лет. Поймите, вы отравлены! Обмануты! Навоз - это навоз, и не больше. А дым - это дым, и не может он быть сладок и приятен. Миром правят объективные законы, а не иллюзии. В паровом двигателе есть золотник - он помогает маховику пройти мертвую точку. В этом нет фокуса - это механика, элементарная физика. Но и чуда в этом тоже нет, потому что золотник работает, как и весь двигатель, под действием пара. Он так изобретен, он так устроен, придуман, черт возьми; но если бы вода не расширялась, обращаясь в пар, он был бы ничто. Функция мертва без живого свойства. Человек наделяет предметы функциями, но использовать вынужден свойства сущего, данные свыше. Такова разница между функцией и свойством. Идея, отравившая ваше сознание, во всех своих функциях мертва. А свойств у нее нет. Нет! Это даже не паровая машина - налей воды, подожги дрова - и маховик зашевелится┘ Свойства воды и огня оживляют мертвую функцию, ибо она однозначна - вращать вал по часовой стрелке. А идея, которой вы отравлены, может по, а может и против стрелки; может вращать, а может и тормозить развитие. Это миф. И он породил другие мифы. Ни одна религия не уводила так далеко от объективного мировоззрения┘
- Религию не трожь, - сурово возразил я. Помолчали. Над лесом взошла красная луна.
Искусственная женщина как легла навзничь, так и лежала плашмя: то ли спала, то ли думала свою невеселую резиновую думу.
В болоте что-то екнуло и поперхнулось. Какие-то звери подходили, прячась в тени, и нюхали издали костер, осторожно высовывая из подосинового буйства долгие морды с блестящими влажными носами.
Фрейд завозился, пересел к огню другим боком и продолжал спокойнее:
- Миром правят желания и страх. Ваш страх сильнее ваших желаний, вот в чем беда┘ Ну, неужели вам не хочется жить по-человечески? - он умоляюще заглянул мне в глаза, насколько позволяли колеблющиеся отблески.
- Вот вы любите лес. Деревья┘ А в Америке есть секвойи, насчитывающие от роду по две с половиной тысячи лет! Представляете, они помнят Александра Македонского!
- В Америке не было никакого Македонского. И самой Америки тогда не было!
- Ну как же не было? Как же не было? - вкрадчиво уговаривал меня Фрейд.
- И секвой я не люблю. - Я вздохнул. - И Африка мне не нужна.
- Да я и не говорю об Африке. Я - об Америке.
- Это песня такая есть, про Африку.
- Вы не представляете, какое богатство растительности┘
- Представляю, - перебил я его. - Богатство представляю.
- Ну, так что же вы? - Фрейд просительно склонился ко мне, блестя глазом из-под капюшона. - Вам ведь стоит только пожелать┘
- И что?
- И мы - в Америке!
Тишина леса опять дала трещину, в которую поползли разные звуки. Снова будто взвели гигантские курки, завозились, зафыркали в чаще за гнилыми топями, дико засмеялись из мрака выпьим голосом, человечьим голосом закашляли┘ Не копытами, не лапами - босыми ступнями по трясине пробежали, из ветвей лицом окаянным глянули┘ Стихло все, только капли тяжелые где-то рядом падают: раз, два, три┘
Тут Фрейд извился весь пенькой сученой, хлыстом знаки огненные над костром выделывая; плащ - колоском, нос навострил:
- Думайте же скорее! Ну, решайтесь же!
Вдруг что-то как ударит за бучилом, как по сухостою зазвенит, и прокуковало дважды оглушительно.
Я и рта не успел открыть.
Фрейд с досады по земле рубанул хлыстом с присвистом - женщина резиновая во сне замычала, заохала, рассеченный лист над костром закувыркался.
Сел Фрейд, на меня не смотрит, в плащ-палатку закутался. Опять мне его жалко стало. Ученый ведь человек! А такой несдержанный┘
- Фрейд! - позвал я его. - Фре-ейд!
- Ну что вам еще? - неохотно отозвался он.
- Да что вы там про Америку говорили? Хорошо, небось, в Америке-то? А?
- Вам-то что с того? Вы же патриот!
- Всяк кулик в своем болоте обвык.
- Вот именно. В болоте! Кхе! И гордитесь┘ неизвестно чем. Плели мне тут про какой-то лес┘
- Лес не трожь. Я из лесу вышел!..
- Вы дикий, ограниченный человек! - Фрейд раскачивался, как от зубной боли, обхватив голову руками. - Вы же этого не видели, не знаете, не можете знать! Кто же вам сказал, что у вас там, - он махнул пальцем, указывая за спину, - лучше, чем в Америке?
- Никто. А зачем говорить? Да и кто это велел всем жить там, где лучше?
- Ну, вы - демагог! - восхитился Фрейд. - Я думал, вы обманутый пропагандой, а вы - демагог! Убежденный! Опасный!
- Позвольте, - удивился я. - Чем же я опасный? Для кого?
- Не желаю, не желаю полемизировать с демагогом! - замахал он руками. - Да люди - и не такие, как вы, - в супермаркете в обморок падают, сознание теряют при виде изобилия┘ Рассудка, дара речи лишаются от контакта с высшей цивилизацией!
- Ну, это, наверное, какие-нибудь тонко чувствующие┘ поэты┘
- Америка - это шок! Это встреча с будущим, переворачивающая сознание┘ И подсознание - тоже! Это страна осуществленных желаний! Только там можно освободиться от комплексов!
- Но у меня нет комплексов.
- Ага! Все вы так говорите! Значит, есть они у вас, есть! Вот и ответ, вот и причина всего: вы боитесь освободиться от шор, расковаться, выплеснуть эмоции┘
- Фу! Будто это помои┘
Фрейд лег на живот и быстро пополз ко мне:
- Где же ваш интернационализм? Где любовь к ближнему?
- Любовь - не грош, в одиночку не наживешь! - ответил я сдержанно.
- Вы - циник! - взвился опять Фрейд. - Вы обязаны┘
- Ничего я не обязан! - парировал я
От возбуждения он оступился, стоя на четвереньках, поскользнулся ладонью на раздавленном подосиновике и упал лицом в грибы. Видя, как он барахтается, я было засмеялся, но тут Фрейд охнул, перевернулся на спину и завел глаз на луну, хрипло дыша.
- Ва┘ а┘ Америку┘ в А┘ - задыхался он.
- Вам что, плохо? - встревожился я. - Что, сердце? Валидол есть? А у нее нет? - кивнул я в сторону спящей куклы.
- Вы┘ должны┘ согласиться┘ в Америку┘ Пожелать┘
- Ну ладно, ну хорошо, - утешил я его. - Желаю, хочу я в вашу Америку┘
Сказал вроде вполголоса, лишь бы его успокоить, но что тут началось! Как захрюкало в кустах, захлопало крыльями, хвостами заплескало по жиже торфяной, в омутах забулькало, и ударил сверху неземной свет. Залетало что-то вокруг, завертелось, прокуковало за болотом трижды, но как-то неуверенно; затрещали позади деревья, и, оглянувшись, увидел я в сиянии неземном троих американцев. Сами они росту большого, прямо огромного, одежда у них блестящая, а за спиной аэробус, или уж не знаю, как назвать: круглое и светящееся.
Подошли они и, не говоря худого слова, хвать Фрейда на руки, хвать резиновую даму подмышку, и мне показали, что, мол, лететь подано. Я вошел в их самолет не без опасения - завезут, а обратно? Вот тебе, бабушка, и one way ticket!
Внутри у них было темно - только звезды в окошках замелькали, как тронулись. Фрейда уложили в кресло, и он захрапел тихонько. Летел я с ними и думал, что и Фрейда с его дамой, и кукования болотного выше горла мне уже хватило бы и еще на три жизни осталось бы, а тут еще сплоховал я насчет жалости к старику - он ведь маньяк, припадочный - и лечу совсем не в ту сторону┘
Посмотрел я еще на звезды мелькающие и ощутил тоску небывалую. Зачем? Куда лечу? Чтоб Фрейда потешить? Вот лежат они по сторонам от меня - он и его женщина - волосы у нее льются по щекам, а живая она или притворяется живой - этого ведь я не знаю. Да и сам Фрейд не первой свежести - ему, если хорошенько припомнить, в прошлом году сто двадцать должно было стукнуть. Американцы какие-то вялые┘
Только подумал - почернело все, не стало звезд, и в окнах промелькнул не то город целый, неземным сиянием в ночи светящийся, не то аэропорт. Приехали. Фрейда вывезли вместе с креслом. Девушке, кажется, укол сделали в шею, и она проснулась, ожила.
Я вышел в ночь. Посмотрел - город. Дома вдали. Не врал Фрейд про Америку. Ведь не может быть таких домов! А они есть! Вот, стоят - какие-то горы прозрачные километра в два высотой. И по ним бегут светящиеся змейки: поезда? Вроде метро? Или цепи неведомых мне фонарей?
И сам я иду по дороге светящейся. Никто меня никуда не ведет: американцы - народ совсем простой. Привезли и выпустили. Вот и секвойи, которыми Фрейд соблазнял, - ну-у!!! Этим-то, наверное, куда больше тыщи лет. Посмотрел в ночное небо, не узнав ни одной звезды. Америка┘ Другое полушарие. В темноте целыми роями плыли и плыли разноцветные круглые аэробусы - это было красивее всякого фейерверка. И что-то так мне стало тревожно, так страшно┘
Кинулся я к проходившему американцу, хотел припомнить по-английски что-нибудь вроде "I wonna get back in USSR!" А он только глянул так, понимающе, мимо проходя, и я сразу подумал: "Надо вернуться к аэробусу. Я выгляжу странно. Здесь так не ходят. Фрейд меня ищет. Это не Америка".
Я повернулся спиной к этим домам, странным деревьям и побежал. Я хотел прибить Фрейда. Я мог убить его. Это он затеял такую прогулку.
Мимо прокатила машина с людьми. Хотя, собственно, и не прокатила: колес-то у нее не было. Плыла себе над землей. И не машина. И не с людьми┘
А чистота на сверкающих дорогах была такая, словно здесь ни дождя, ни пыли не было никогда. Никогда┘ И тихо все, бесшумно: машины, аэробусы, лестницы какие-то ползучие┘
- Фрейд! Фрейд! - закричал я как можно громче, но голос мой, сдавленный ужасом, не мог разорвать всеобщей ватной тишины. Я бежал, шлепая босыми ногами изо всех сил, но не слышал собственных шагов. Одна из машин мчалась мне наперерез, но поднялась выше и бесшумно перелетела через меня. Где она, Америка?! Где Фрейд?! Где я?! Где?!
Я почувствовал себя потерявшимся ребенком. Я не знал, куда бегу, но не мог остановиться.
Это был осуществившийся кошмар. На газонах, покрытых желтоватой светящейся травой, вдалеке от дороги, лежали какие-то, похожие на белых медведей.
Вот здесь стоял аэробус. Или там? Поле горело ровным светом, и всюду на нем приземлялись и взлетали мерцающие шары и тарелки.
Я сел на землю, или на пол - не знаю, что это было для них. Здешние люди шли мимо, не глядя на меня. Они ловко прыгали из зависающих своих машин, и те уходили, догоняя друг друга, в сторону города, как трассирующие пули. Другие прилетали, за ними тут же приплывали машины и уносили их за горизонт. И все молча, без единого слова, без звука, без смеха.
Я понял: им всем очень хорошо. Им нет до меня никакого дела. И никто в этом не виноват. Сила тяжести здесь отменена. И Достоевский тоже не действует. Они богаты? Они счастливы? Почему я чувствую такое унижение, почему я, словно давно умерший, болтаюсь здесь? Да, они богаты. "Роскошь человеческого общения"┘ Они и это превзошли, роскошь эту презирают. Вот летят они. У нас бы сейчас: "Ой, сто лет не виделись, как семья, как здоровье?" Какое уж тут "здоровье"┘ У них бессмертие на лбу написано. Не до здоровья им. Они все - одного возраста. И никто никого не встречает. Не провожает. Правильно. Если ты умирать не собираешься, куда же тебя провожать? Что о тебе волноваться? Ждать? Кому ты нужен, такой здоровый, сильный, бесстрашный? Кто о тебе заплачет, если ты сам не плачешь ни о ком? А эти - не плачут. Они умные. Ничем себе не навредят. О чем им сокрушаться? Кто их унизит, гладких таких? Кто им прокукарекает, сколько им жить осталось?
А они шли мимо, и в лицах у них ничего обнадеживающего я не прочел, кроме того, что все они хорошо позавтракали.
Босой, брюки в репьях, рукав где-то оторвал, ладони от грибов посиневшие┘ Так и стоял я и смотрел на этот парад благоденствия, к добру и злу постыдно равнодушный. Вдруг сзади налетели с разбегу - я задумался и даже не услышал - повалили, я было удивился┘ А это - Фрейд!
- Ну что вы со мной боретесь, как сорок тысяч нанайских мальчиков! - у меня аж слезы подступили от радости.
- Это┘ это не Америка! - он тоже был в ужасе.
- Фрейд, братишка, да какая уж там Америка┘ - я обнял его и тут же рванул за руку: - Бежим!
- Куда?
- Сядем в любую тарелку, может, довезут?
- Я не могу┘ Не могу бежать┘
Но я уже тащил его. Мы впрыгнули в мерцающее брюхо, и тут Фрейд вправду заплакал, упав в кресло.
- Да брось, брат, брось┘ Другую найдешь┘ Она же резиновая!
Но он только махал рукой.
Долго не мог он успокоиться, всхлипывая и сморкаясь в платок.
Вышвырнули нас строго на прежнем месте. Тарелка взмыла, и мы остались в полной темноте: костер догорел, и угли слабо тлели под слоем золы.
Лес без нас как будто вымер. Еле слышно прокуковало трижды за болотом. Я споткнулся обо что-то и чуть не упал. Фрейд радостно взвизгнул, я вздул костер и увидел посреди поляны неподвижно лежащую резиновую женщину. Сапоги мои стояли тут же, а рядом были аккуратно сложены куртка и свитер.
- Ну, Фрейд, - сказал я миролюбиво. - Надеюсь, вы меня больше ни на какие прогулки приглашать не будете! И ни в какую Америку я не хочу! И вам не советую.
Фрейд поежился, придвигаясь к огню, и проворчал:
- Это все образы, продуцируемые вашим подсознанием. Напрасно я так расписывал Америку┘ А вы упрямы. Вы оч-чень упрямы. Признайтесь, куда это вы захотели попасть? Где мы с вами побывали? Мифы? Идеи? А? - и он по-стариковски шутливо погрозил мне пальцем.
P.S.
Добрый доктор Зигмунд Фрейд, открыв, что люди страдают и гибнут главным образом от пошлости сердца, вздумал победить ее, как болезнь. Он не читал Гоголя и не верил в ад, не мог ценить он нашей славы и только на старости лет понял, на что он руку поднимал. Пошлость великолепно ему отомстила, сделав своим символом, если не синонимом. Так ему и надо, наперснику разврата: чуть не сделал нас смешными в собственных глазах. Якобы жизнь состоит из метафор самообмана. Смотрите ж, дети, на него: как он угрюм и худ, и бледен! Смотрите, как он наг и беден, как презирают все его!
|
