Владимир КУЧЕРЯВКИН


    Поэзия и критика. Вып.1. Весна 1994 г.
    Редактор Василий Кондратьев.

        СПб.: Изд.дом "Новая Луна", 1994.
        ISBN 5-85263-006-3
        C.21-23.



    ДИССИДЕНТЫ

            Тихо бежит, входит ровным потоком в грудь и уходит куда-то время, оживает все на свете, заставляет крутиться, как вода – мельничное колесо. Ну как остановится оно – сразу пропадет, сгинет, растает и это пыльное окно с решеткой, и насосы, и трубы, и сам я возле стола, а вместе со мной и стол заодно. Вот замер я без движения, да что толку, все остальное вертится потихоньку, согласованно суетится, куда-то пропадает, но так, что и остается, пока гляжу я на мир, свеся глаз и раскинув суетными мозгами.
            Вошли девочки, расселись, хихикая, на свои места, позевывают, закуривают, поглядывают на часы до обеда. Мимо них качается туда-сюда темный начальник, старинный рассказчик пьяных анекдотов, бабник и пьяница. Теперь он молчит с видимой грустью, не блещут слюной прыгающие между губ слова, не ощупывают дымные глаза ни груди, ни бедра или тонких чулок на колене сидящей рядом малины.
            Но вот завалилась в прошлое и пропала последняя минута перед обедом, мы завставали, задвигали стульями, заговорили и потянулись к выходу, уже совсем не слыша ни гудящих моторов, ни треска автоматики, только желудки скрипели.
            В тускло поблескивающей, словно смазанной мылом, столовой я сел напротив немолодого и печального еврея в облезлой шапке, который ел борщ и печально потел. Пот капал с лица прямо в щи и разбегался по поверхности стайкой невидимых пауков. Но он, видно, был так поглощен тенями в дали собственных глаз, что знай потел себе и не замечал ничего.
            Впрочем, старушка уже подошла к столу и нависла над нами, шумно сопя громадным и волосатым носом:
            – У вас тут что, не занято?
            Еврей поднял глаза, помолчал, подождал, пока там у него успокоилось и поисчезало, и тихо ответил:
            –Нет.
            – Можно я тут хлеба положу?
            – Можно, – жуя, ответил тот, не отрывая от нее сосредоточенных внутри себя глаз.
            – В шапке-то не едят. У тебя в семье все глухие будут, – раздраженно проскрипела старуха и заскребла чешуйчатой лапой по столу.
            – Это примета такая? – снова помолчав, спросил еврей.
            – Примета, – буркнула старуха, тряхнула носом и пошла за едой.
            Минуты через две она уже снова шевелила над нами носом, расставляя тарелки по столу. Потом шумно уселась и, ни на кого не глядя, продолжала:
            – Это ж свиньи, как едят! Дома, небось, так не станут, ишь, накидали хлеба по столам! Ну надо же приличие иметь!
            Она все смотрела куда-то в воздух, и тогда еврей сказал:
            – А для того, чтобы приличие иметь, надо иметь культуру.
            Старуха обрадовалась и злорадно подхватила:
            – Да, культуру. А сам-то культуру не имеешь, если в шапке сидишь.
            – Да куда ж я ее положу?
            – На колени! – отрезала она, заглядывая мне в глаза.
            – Падает с коленей.
            – А ты положи, чтоб не падала!
            Еврей все жевал задумчиво, глядя сквозь старушенцию, и шапки не снял. Потом сказал:
            – Это я согласен с вами, совершенно.
            Продолжая дожевывать, он встал, протиснулся между столами и зашаркал к выходу.
            "Мимо этих деревьев ехала душа моя, мимо этих деревьев чужое тело", – я глядел в окно на размытые стеклом лица прохожих, трамвай, улицу звона и воя – все двигалось, мелькало, и я не мог остановить это мелькание.
            Пошел дождь, прохожие побежали, стрекоча каблуками за стеклом. То здесь, то там лопались и распускались зонты, в столовую входили мокрые лошади и быстро дышали.
            Старуха, тоже глядя в окно, меланхолично сказала в пустоте:
            – Дождик на Троицу покойников обмывает.
            Я встал и пошел к выходу. Мне в спину неживым голосом радио называло каких-то умерших.
            На перекрестке, перед мостом на Аптекарский, стояла толпа, перечеркнутая жирной красной полосой "Скорой помощи". Я пробрался ближе. Из-под заднего колеса глухого грузовика смотрела на меня знакомая голова в облезлой шапке. На асфальте лежала кровь. Открытые на меня глаза всматривались куда-то в бесконечные пространства черепа, но там уже было пусто.
            И тогда я вспомнил, где я видел его раньше.

          1993.


    КИТАЙЦЫ

            Гирляндой унылого солнца, отраженного в холодной октябрьской воде, повис телефонный звонок в коридоре. Запредельное хлопанье дверей вперемешку с глухими коридорными голосами напомнили, что я еще там и сплю, но уже на пути обратно. То же ощущение всегда при виде отрешенных соседских лиц над кастрюльками: они там, и при чем здесь кастрюльки, а я – здесь вот, меня нельзя пощупать.
            Впрочем, я уже открыл глаза, даже, кажется, встал и оделся. Теперь быстро собрать белье, мыло с мочалкой, сунуть веник подмышку и переступить порог, оглядываясь в полутемный коридор с вялой лампочкой посередине, под которой снуют взад-вперед дохлые мыши.
            Каменные ступени парадной истерлись и похожи на лица палачей – они и в самом деле казнят нас ежедневно и медленно. Улица, чуть откроешь дверь, как удар головой по клавишам пианино. Холодный воздух легко входит в легкие; в "Белую лошадь" легко входит постучавший, минуя тоскливую очередь гордо стоящих с бесполезными деньгами в кармане. Везде есть свои, где-то, верно, и я свой, как и мой сосед, который не говорит по-японски. Но воздух всем свой, и легкие встречают его, как народ своего царя.
            В вестибюле бани полумрак, сырой как мясо, и разом пересекший дурь осеннего неба. Еще один полумрак смотрит из-за барьера гардероба сизым лицом ловкого кореша: кореш извивается, но вдруг, как ветер – ворох листьев, распахивает он перед помытым пальто, на что в ответ рука, не спросясь, сама бежит в карман за пятаком или что там попадется. Старуха в кассе похожа на медузу, и на Горгону, а все вместе втроем – на гардеробщика сквозным лицом.
            Наверху, подстелив газетку на сидение места, чтобы не мокро сидеть, можно теперь и раздеться, не спеша и посматривая по сторонам. Народ отдыхает, пьет пиво, а разговоры не кончаются...
            – Что Карпов, тоже еврей?
            – Чистокровный!
            – Вот слышь, почему, где нужен ум, там всегда евреи?
            – Почему, а Алехин?
            – Да ведь он трезвым за доску не садился! Вечно в хлам! Потому и рано помер!
            – И сколько б мог еще играть, если б не квасил!
            – Русские только драться умеют, больше ничего. Вояки. Мы да немцы!
            В мыльной мокро.
            Дорога домой, затуманенная пивом, – как полет на воздушном шаре во сне, и от шага к шагу не серьезней, чем толстая молодка за прилавком полуфабрикатов на углу, которая кидает, не глядя на весы, кусок мяса, и говорит мне, ощурясь, цену. Бумага быстро становится влажной и розовой.
            Диван в комнате тяжело скрипит.
            А китайцы?

          1993.


Следующий материал               
в журнале "Поэзия и критика"               





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
Владимир Кучерявкин "Поэзия и критика"

Copyright © 2002 Владимир Кучерявкин
Copyright © 2002 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования