Андрей КАВАДЕЕВ

    Япония в жанре портрета; Стихи

        Новая литературная газета. - М., 1996. - Вып.1 (14). - c.3-4.
        Специальный выпуск по материалам Совещания молодых писателей (Ярославль, январь 1996 г.).






    ЯПОНИЯ В ЖАНРЕ ПОРТРЕТА

            Япония дана нам в отместку.
            Преступления и наказания больше нет, есть Преступление и Япония, Наказание и Япония, Война и Япония, Мир и Япония.

            Японский городовой сторожит мясо Мясницкой и колбасы Тверской. Взаимная вежливость перестает быть болезнью пассажиров, число поклонов возрастает с эпидемической быстротою, обещая скорый иммунитет и дешевую отвычку от сплина.

            Вино Москвы - превращенная кровь Токио.
            Вкушая  з д е с ь,  помни о спасении  т а м.

            Грустная московская мафия разучивает танец хара-кири.
            Это - танец живота, равнодушного к рукояти.
            Живот танца, рукоять вальса.

            Да, крыша поехала; а "поехавшая крыша" - это и есть определение пагоды. Япония с поехавшей крышей - Россия, поехавшая в Японию.

            И вот мы у самого края: курятся, курятся Курилы; гряду попирает розовый ботинок самурая.
            "Сакура-сан"
            "Курила-сан" - говорят его заусенцы.
            "Куросаву, Куросаву!" - отвечают им из-за Курил.

            Рис становится формой мысли. Палочка - органом речи.
            Калач, расписанный, как иероглиф, вызывает слюну буддиста.

            Москва как священная корова ходит без привязи и не боится стать вырезкой.
            Тянь-Шань переговаривается с жень-шенью на языке Кэндзабуро Оэ.
            Пеленки служат пропуском на работу. Работа любима как любовь. Любовь - раскоса.
            Форма гейши - условно-летняя, с примкнутым штыком и резиновой дубинкой.
            Теперь знаем, откуда встает. Встает -  т а м,  а здесь - как известно.

            Европа начинается в Саппоро. В моду входят японские имена: Балан, Садур, Саран.
            На улицу высыпали щебечущие буквы: хито-бито.
            Эта улица видела утро стрелецкой казни. Теперь - обрадованная - видит сны о Фудзи.
            Япония - вот тебе русское ухо мое. Нащебечи, настрекочи в него из холодной и влажной души своей, обезболь его, обезлобь - лобастой, вихрастой речью своей, настоенной на сыворотке Восходящего Солнца.
            Теперь мы знаем. Страна, переспавшая с Солнцем, - величайшая из любовниц. Япония - Солнце, а не Людовик, а не Эхнатон - истуканы, любившие погреться в лучах недорогой славы.

            Пишу по-русски: не зная, откуда, и не зная, куда. Не зная, о чем. О Японии. О радости быть японцем - с точки зрения общей раскосости и любви к рису.
            Прошлись хазары.
            Прошлись татары.
            Прошлись французы.
            Прошлись японцы.
            Следы подошв и швов - моя душа расписана татуировкой посещений. Фамильное древо не угадывается в фамилии - только кожа, только надрез скул, только очерт глаз, только очертя голову - страсть.

            Япония. Что-то носится над этим словом - темное, сыгравшее в ящик, мужественное, как ноктюрн.
            Слово - заливистое . Как Шаляпин.
            - Ухнем, дубинушка?
            Г-н Цураюки привез в Москву японских дрессированных кукол.
            Куклы кусали кислый воздух Пречистенки. За ними стояла толпа и радовала глаз. Безумная, бескорыстная.
            Выдумавшая Петрушку.
            Выдумавшая Матрешку.
            Освоившая самовар.
            Осилившая самогон.
            Тринадцать тысяч пар, склонных к экзотике больше, чем к экзегетике.
            Русская очередь за куклами театра "НО".

            Я прохожу мимо. Потому что живу напротив. Чувство юмора, грозящее селезенке. С утра я читал Такубоку, полагавшего, что жизнь - табак. Я застрял на пословице "меч не знает головы кузнеца". Я узнал эту пословицу, разглядел ее сквозь подошвы хазар и татар. С тоской меча по голове кузнеца.
            Зажигаются лимонные лампы. Я иду мимо цветных окон писателя Д. Д. смышляет рассказ.

            Развилка. Вот топкие затеи русских - гостеприимство, в котором больше соли, чем хлеба.
            "Несолоно на   х л е б а х "  - слышится на всей русской огромности.
            Японец Петр, засеявший финские болота рисом разумного и вечного.
            Северная война - и шведы, уставшие от северных территорий.
            Никогда мы не были столь счастливо непохожи.
            Японец Куроки, ищущий дом Марины. Это он-то ищет, переведший "Капитанскую дочку" как "Сны бабочки о душе цветка"?
            О, Порт-Артур, о, князь Куропаткин, принявший сопки за сотни.
            Сны бабочки... Пушкин - японская бабочка, махаон, забирающийся смуглым пальцем в бархатную тычинку слова.
            Русское слово - иероглиф, коллекционный мотыль из гербария.
            "Это - Аз," - говорит японец, обводя жирную языческую букву. "Буки, - пугая избалованного внучонка, - веди".
            Они понимают нас русскими буквами наших снов.
            Крылов. Японское ухо, обремененное Мартышкой и Очками.
            Японские очки на русской Мартышке.

            Зачем я так зол? Я живу, подавая надежды. Изучая практическую грамматику любви и основы опыта. Я пожинаю посеянное.
            Я знаю толк в миргородской луже. Мне доступен наркотик сирени в майском саду Вологды, я не спутаю угодника Глеба с угодником Борисом. Мне мила только живопись спелыми яблоками по августовскому саду. Я ощущаю концы Вечности в вожжах прогулочной лошадки, идущей шагом. Зачем я так зол? - на эту Японию, свалившуюся с небес, на этих бесполых кукол, лакающих воздух очереди... Зачем?
            Ощущать себя беспросветно русским, безначально московским, безглагольно московским.

            Дни Восходящей Японии. Полнощекая, она освещает Москву бледной закваской своего островного зелья.
            Красивая татарочка Кэт, я оценил выучку твоей лодыжки, я выучил настенную живопись твоего чулочка. Поджарая твоя походка говорит о Синто больше, чем академик с соленой фамилией Груздь.

            Японец читает Розанова. Он перестал собирать бабочек, он начинает собирать жареные осенние листья.
            Он требует за Чехова Сахалин. Сахалин нужен ему как память о сердцееде японских дам.
            Русская мечта, чудившая по-японски: Ползунов, Попов, Кулибин. Самураи, богатыри.
            Алеша Попович, поставивший на колени пленные радиоволны.
            Сны наяву. Сон сосны о березе. Колючки с точки зрения лепестков. Шишки с точки зрения почек.
            Японцы с точки зрения русских.
            Японский букварь.

            Я пью Японию натощак как микстуру от кашля.
            В зодчестве метро, в ваянии грассирующих вагонеток видится мне та заоблачность Парни или Пруткова, о которой молчаливо благовестит обряд бинтования ног.
            "У мадам Керны ноги скверны," - пишет пушкинский остроумец, переводя династическую эстетику Востока в плоскость русской розовощекой эпиграммы.
            Много ли мне надо? Угол с кирпичной трухой немецкого Дома, где Лефорт держал стойло, два японских глаза красоточки Кэт, ленивую любовь к бутону свежесмолотого кофе, троянское пение Елены, приговорившее полис.
            Япония - солнце мертвых.
            Русская мечта освободиться от собственной культуры, сбросить ее как тяжелую, липкую робу - и в Парни, в Париж, в Нагасаки, в ананасы в шампанском, в беспроволочный телеграф географических удовольствий, - в карты, атласы, глобусы, примусы, колизеи.
            В Японию, которой нет.
            Сны кожи о змее.
            Сны хвоста о ящерице.
            Сны Бориса о Глебе.

            В моей отчине, на стене моей комнаты, висит, вытканный тысячью струй, водопад Хиросигэ. Дует какой-то пронзительный ветерок из перелеска, сияет розовая плешь пагоды, дымится окурок костра, и всюду, по всей стене, отпрыгивают лиловые буддийские брызги.   Т и ш и з н а   японского водопада, пригретого в центре страстного русского колеса, - странный узор моего детства, слепленный безвестной кудесницей из Нагои.

            Палочки языка по бордюрчику вышивки - так, должно быть, могли писать слоны, сжимая стило в хоботе.
            Японская слонопись - и японец Велимир, сказавший слонам: "Бобэоби".
            Так проходит Япония, наступая нам на ухо слоном, медведем.
            Проходит - чтобы остаться зеркальным и безошибочным отсутствием слуха, красивой вышивкой в детской, слоновьим бивнем - в мастерской, тишизной буддийского водопада, молчаливо бегущего вспять.

            И вот опять по-русски: что же я написал? Повесть? Помесь? Где сюжет? Где фабула?
            Полно кормить голодных леденцами. Дайте им плотную прозу: "плотную" - от слова "плоть", "плотную" - от слова "плот".
            Уплотните вашу Японию, как жиличку с излишней жилплощадью, подселите к ней пьющего фронтовичка с Орденом Подвязки, опишите ее густо, как кашу или сажу, дайте ей положительного героя, делающего себе харакири.
            Негусто. Неплотно. Сон-леденец.

            Япония в жанре портрета.
            Аквариумные рыбки, раскрашенные акварелью.
            Волшебный фонарь в виде уличного.
            Какова будет моя речь в виде столбика иероглифов?
            Я страстно желаю быть переведенным. Так ужаленный мечтает рассказать о жале, разорванный - о мине.

            Т а м  встает Солнце.
            Здесь на него молятся, развивая систему рациональной этики методом индукции.
            Вот все, что я знаю о Японии.
            Вот все, что знает обо мне она.
            Жизнь - это черта оседлости сна.
            Спящие, мы рисуем.
            Дремлющие, мы поем.
            Сон в руку - Япония, сбывающаяся в пятницу до обеда.






      ВИНОГРАДАРЬ

      Пока мы не стали эфиром вечерним,
      Давай почитаем о вечере тайной,
      Пусть спеллым разлука висит виноградом,
      Пусть точит топор молодой виноградарь, -
      Он в белой рубахе, хоть небо беззвездно,
      Не то чтобы отрок, не то чтобы плотник,
      Скорее по делу попову работник,
      Скорее Балда, армячок простоватый,
      Зашит за подкладку Никола носатый...
      Как мается парень, как ночь тонкогуба,
      Как спел виноград, как читать нам немного,
      Как плещется лес, как знакома дорога...


      * * *

      Я построю бамбуковый мир,
      Потому что Господь наш - Сад,
      Изношу серую пальму до дыр,
      На живую нитку насажу виноград.

      Станут одежды мои - полынь,
      Их проденет в себя бамбук,
      Словно пуговица на нитке - жизнь
      Не исколотых знанием рук.


"Новая литературная газета", вып.1 (14):                      
Следующий материал                     





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"НЛГ" #1 (14)

Copyright © 1998 Андрей Кавадеев
Copyright © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования