Кэти АКЕР

Перевод и предисловие Александра Скидана


      Митин журнал.

          Вып. 56 (1998 г.).
          Редактор Дмитрий Волчек, секретарь Ольга Абрамович.
          С.310-320.


                Кэти Акер умерла 30 ноября 1997 года.
                В субботу, в час дня.
                От рака. Рака всего: груди, печени, селезенки, легких, поджелудочной железы, кости и т. д.
                Говорит ли что-нибудь это имя, имя Кэти Акер, русскому читателю? Не знаю. Ее книгу "Портрет глаза" (1992) я прочитал по наводке Аркадия года три назад. На воспроизводящей фотографический негатив лица обложке-раскраске застыли короткая стрижка и подбирающаяся к глазу рука. По надбровной дуге - название. (Сегодня уже нет нужды говорить, к какому глазу, глазу кого, оно отсылает.)
                Потом были другие. Но эта первая так и осталась потрясением. В нее входят три ранние - и на мой взгляд лучшие - вещи Акер, написанные, соответственно, в 1973, 1974 и 1975 годах, когда термин постмодернизм еще не выродился в культурное и экзистенциальное алиби политики всеприятия: "Младенчески невинная жизнь Черной Тарантулы, написанная Черной Тарантулой", "Мне снилось, что я нимфоманка: фантазмируя" (первая фраза: I absolutely love to fuck) и "Взрослая жизнь Тулуз-Лотрека, написанная Анри Тулуз-Лотреком".
                Лучшие, потому что стилистическая дерзость еще не отвердевает в них в большой стиль (панк, киберпанк, денарратив, деконструкция, будут перебирать критики), открытия еще не стали приемом, а в неслыханной доселе от женщины (женщины?) интонации смешиваются захватывающие дух одержимость и какая-то безудержная, вплоть до ощущения, что порой она кричит благим матом, искренность, - качества, увы, постепенно исчезавшие из поздней прозы. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, и все дело в том, что так (почти так, более-менее так, примерно так) стали позднее писать другие, от чего острота слуха/глаза известным образом притупилась. Пропал эффект неожиданности (сочетания несочетаемого) и в то же время абсолютной естественности; появилась повторяемость, а следовательно и предсказуемость/узнаваемость. Пришел шумный успех. О ее книгах начинают писать, что они - этакая гремучая, рок-н-ролльная версия "Критики чистого разума", вышедшей из-под пера маркиза де Сада, версия, соединившая радикальную форму и запретный язык. Ранящая и подрывная (низвергающая) литература.
                А до этого - Нью-Йорк, занятие поэзией в мастерской Джерома Роттенберга в шестидесятых, обращение к прозе, публикация трех вышеупомянутых романов тиражом несколько сот экземпляров (судя по всему, за свой счет), побег из Штатов в Англию ("Тулуз-Лотрек" был изъят из продажи), жизнь в Старом Свете в начале восьмидесятых, возвращение в Новый. Романы "Большие надежды", "Кровь и срач в средней школе", "Дон Кихот", "Моя смерть моя жизнь, написанные Пьером Паоло Пазолини", "Империя бесчувствия", "Памяти идентичности", "Моя мать: демонология".
                Я привожу эти названия, потому что они говорят сами за себя. Главные темы остаются неизменными: сексуальность, язык, насилие, власть, письмо. Безумие. Тело. Глазами человека, познакомившегося в 1976-м с работами Делеза и Гваттари. Прямые политические инвективы и чуть ли не ортодоксальный марксистский анализ экономики и политики Соединенных Штатов середины семидесятых соединяются в "Тулуз-Лотреке" - без какой-либо "мотивации" - с сексуальными сценами и сценами насилия. Язык наползает на язык, дискурс на дискурс, обнажая рваные стыки. Шоковый монтаж аттракционов (машин соблазнения). Откровенные заимствования из классиков, начиная с Диккенса и де Сада и кончая Уильямом Гибсоном, провоцируют обвинения в плагиате. Акер, этот хакер от литературы, возражает: я не занимаюсь плагиатом, я присваиваю. То есть пользуюсь чужим материалом, а не выдаю его за свое, и хотела бы, чтобы другие точно так же пользовались моим. Возможно, это прозвучит не политкорректно, но я люблю мужчин. Сиксус - сексистка. Позиция Кристевой, утверждающей, что дело не в половом различии как таковом, а в ролевых моделях, мне ближе. У меня нет проблем с парнями, зато с обществом - уйма.
                Жанры, которые она присваивает, провозглашая эру того, что Жан-Люк Нанси по другому поводу как-то назвал "литературным коммунизмом": автобиография, порнография, детектив, научная фантастика. Эти "низкие" жанры под ее ножницами (берроузовский принцип cut-up) превращаются в исповедь-пытку. Одержимая, она шьет себе дело. Якшается с байкерами, занимается бодибилдингом, покрывает тело татуировкой, протыкает себя "железом". От феминисток ей влетает за мазохизм. Пишет от первого лица панкующего Арто, проституток Лотрека и Ван-Гога, жены Батая, самого Батая, убийц-маньяков, сексуальных жертв, де Сада, О (героини скандально известного порнографического романа Полины Реаж). Литературные знаки, знаки литературности трещат по швам. Кто говорит? Кто пишет? Например, о самоубийстве матери (тема, переходящая из текста в текст)? Или о кровосмешении? Каков пол этого "кто"? Интимное признание? Но общество только и делало, что вымогало признание: в преступлениях, грехах, мыслях, желаниях, снах, болезнях, мастурбациях, детстве. Этот императив вошел в кровь и плоть литературы. И Акер возвращает этой литературе, этому Другому, его же императив в обращенной форме. Она словно бы говорит: вы хотите признаний? Вы их получите. I absolutely love to fuck.
                Подобный терроризм (или психоанализ наизнанку, провоцирующий аналитика-читателя поменяться с автором-пациентом местами) входит в моду. Это правда. Правда и то, что она умирала долго и страшно. Друзья возили ее в альтернативную клинику в Тихуану. Ей нечем было дышать. Она сражалась с болью и в последний миг отказалась от морфия. Приняла только немного валиума для успокоения. Два часа спустя врачи повынимали катетеры и отключили аппаратуру. Друзья, которые были рядом, decided to take off the piercings together.
                Трехактная опера "Реквием", очевидно, последнее, что она написала... Третий, последний, акт был помещен на страницах электронного журнала CTHEORY.

        Александр Скидан



    РЕКВИЕМ.
    Акт III

    Сцена 1: Монолог Электры. Появляется Электра; садится на сцене поджав ноги "по-турецки". Просто актриса, в маскараде нет больше смысла. Время - настоящее.

            ЭЛЕКТРА: Я собираюсь рассказать вам о себе. (Немного по-детски.) Я занималась с этой женщиной, которая знает, как подобрать ключи к прошлому. Когда я узнала, что у меня рак, рак, уже пустивший метастазы, я бросилась к ней за помощью.

            Почему?

            По следующей причине: когда хирург, ампутировавший мне груди, несколько дней спустя после операции сообщил, что некоторые мои лимфатические узлы свидетельствуют об опухоли, я спросила его, не могут ли мои лимфатические узлы или железы свидетельствовать об опухоли из-за того, что я сидела на интенсивной антикислотной диете. Я сидела на ней несколько недель. (Встает.) Он ответил, что диета не имеет никакого отношения к раку, к причинам, вызывающим рак. И добавил: "Ни к загрязнению окружающей среды. Мы понятия не имеем, что вызывает рак". Сказал мой хирург.

            Тогда я решила, что он ничего не смыслит в раке. Понятия не имею, почему я так решила. Я знала, что мне нужно найти того, кто в раке смыслит. Но я знала, что совершенно не знаю, как это сделать.

            Я лишилась всего, что считала подлинным.

            Я бросилась к Джордж, моему психоаналитику. Я рассказала ей обо всем, что произошло, что хирург был симпатягой. Как президент Клинтон. Думаю, они с ним в одной лавочке, сказала я. Джордж ответила, что мне нечего бояться. Что она пошлет меня к одной женщине, которая исцеляет от рака. Которая уже не раз делала это для нее.

            Я опять осталась одна, и все, что произошло, со страшной скоростью пронеслось у меня в мозгу. Я могла думать только об исцелении. Если я смогу уничтожить причину, вызвавшую опухоль - так я думала, - исчезнет и поселившийся в моем теле рак.

            Но я не знала, случайное ли это явление, или что-то послужило причиной. Итак, если все, что произошло, произошло по чистой случайности, то все, что я сделала или могла бы сделать, не имело значения, то есть я никогда не узнала бы, какое действие ведет к такому-то действию или событию. Иными словами, если миром правит случай, то мой хирург был прав: у рака нет никакой определенной причины, и моя жизнь и смерть не имеют смысла.

            Вынести этого я не могла.

            И в это мгновение нечто - не знаю, какое слово подобрать, - вырвалось из меня, и кто-то во мне, кто больше чем я, не повышая моего голоса, произнес: "Больше ни слова о смерти. Ты все проебала, так что предоставь теперь вести дела мне". Это был мужской голос. Я почувствовала, что сознательная часть меня была не более чем частью гигантского существа.

            Если этот мир имеет смысл, продолжала я, то и каждая из его частей должна иметь смысл, неважно, насколько она мала. Если этот мир имеет смысл, то мне нужно заняться собой, не раковой опухолью, а ее причиной. Какова бы эта причина ни была, она должна измениться. Я знала только одно. Что писать - это способ изменить реальность. Я вернулась к Джордж, чтобы выяснить, как я могу изменить реальность.

            Но я была ужасно напугана: растущий страх, который я ощущала, был так велик, что, казалось, еще мгновение и он меня раздавит. Я задыхалась от страха.

            Джордж повторила то же самое, что мне нечего бояться. Почему я боюсь? Я не поняла ее вопрос, поскольку считала, что страха смерти достаточно, чтобы до смерти напугать кого угодно.

            Боялась ли я когда-нибудь до того, как у меня обнаружился рак?

            "Да". Так я сказала; потом задумалась. Когда мне было шесть лет, по-моему шесть, потому что до этого я ничего не помню, я принимала душ. Моя мать вошла в ванную. Я не знала, что она вошла, потому что ее скрывала полиэтиленовая занавеска. Совсем как в "Психозе". Она повернула кран, и на голову мне хлынула ледяная вода. Она уже положила в ванную кусок мыла.

            То была игра. Если я помню, как забавлялась с матерью подобными играми, то почему мне никак не вспомнить, что происходило до того как мне исполнилось шесть лет?


    Сцена 2: Освещается небольшой уютный кабинет в золотисто-коричневатых тонах. Большая часть его стен - это огромные чистые окна, за которыми видны разросшиеся деревья, набухающие почки, перелетающие с ветки на ветку птицы, может быть, даже белка. Светит яркое солнце.

    Электра, в обычной одежде актрисы, и Джордж утопают в удобных креслах. Третье пустует. Джордж похожа на красивую голливудскую актрису, звездный час которой только-только миновал; в каком-то смысле так оно и есть, ибо когда-то она была замужем за знаменитым американским кинопродюсером.

    Они беседуют.

            ЭЛЕКТРА: Итак, я пошла к этой долбанной знахарке. Она велела мне держать в одной руке пробирки с разными видами рака, а сама тем временем постукивала и что-то такое проделывала с моими ногами. "У вас нет никаких признаков рака груди", - сказала она. "Наверное, я выздоровела". "Но у вас шесть других разновидностей рака". Я рассчитываю узнать, уж не рассадник ли я всех мыслимых разновидностей рака.

            ДЖОРДЖ: Забудь о ней.

            ЭЛЕКТРА: Пока я держала каждую партию пробирок (всего их было четырнадцать), она велела мне для каждой проверки приставлять большой палец другой руки к очередному пальцу. Всякий раз, когда мой большой палец касался среднего, она обнаруживала все эти паршивые чувства. Она назвала каждое чувство, а потом, попросив думать о них, ударила меня в основание черепа этой штукой, которую они используют для выпрямления позвоночника. "Защелка", или что-то вроде того. Как только у меня и в самом деле разболелась башка.

            Я сказала ей, что размышляла о чувстве.

            ДЖОРДЖ: Не ходи к ней больше.

            ЭЛЕКТРА: Самым частым чувством была злоба. Я хочу разобраться в нем, потому что не думаю, что я злюсь на мать. Я старалась простить ее.

            ДЖОРДЖ: Должно быть, ты злилась на нее за то, что она тебе сделала.

            ЭЛЕКТРА: Не знаю, но я не знаю, что я чувствовала до шести лет.

            ДЖОРДЖ: Что ты помнишь - самое первое?

            ЭЛЕКТРА: Я помню одну вещь. Это произошло до того как мне исполнилось шесть лет. Мне было около года. У меня было розовое детское одеяльце с розами. Я обожала его. Они отобрали его у меня. Сказали, что возьмут его почистить, но так и не отдали.

            ДЖОРДЖ: А теперь побудь ребенком. Сядь на стул или на пол, как будто ты ребенок.

            ЭЛЕКТРА: Джордж... (Охотно усаживается на пол, вытянув ноги.) Это же глупо!

            ДЖОРДЖ: Какую игрушку ты хочешь?

    Электра дуется.

            ДЖОРДЖ: Хочешь матерчатую зверюшку?

            ЭЛЕКТРА: Я люблю матерчатых зверюшек.

            ДЖОРДЖ (протягивает ей свинку, прижимающую к себе поросенка, и покалеченного медвежонка): Кого выбираешь?

            ЭЛЕКТРА: Обоих.

            ДЖОРДЖ: Вернись к этому одеялу. К тому, как его забирают. Где ты находишься?

            ЭЛЕКТРА: Я не знаю. (Закрывает глаза.) Голая комната. Серые стены. Я вижу только детскую кроватку. Больше ничего.

            ДЖОРДЖ: Кто забирает твое одеяльце?

            ЭЛЕКТРА: Они.

            ДЖОРДЖ: Твоя бабушка? Ведь это она заботилась о тебе.

            ЭЛЕКТРА: Моя мама, моя бабушка. Одно и то же лицо. Единственные в мире.

            ДЖОРДЖ: А твоя няня? Ты говорила, что у тебя были няни.

            ЭЛЕКТРА: Я обожала моих нянь. Моими нянями были мама и бабушка.

            ДЖОРДЖ: Что ты чувствуешь?

            ЭЛЕКТРА: Я ужасно злюсь.

            ДЖОРДЖ: Ты показываешь маме, что злишься?

            ЭЛЕКТРА: Нет. (Задумавшись.) Моя мать была чудовищем. Я бы не осмелилась.

            ДЖОРДЖ: Почему? Обычно дети показывают мамам свои чувства.

    Электра не отвечает.

            ДЖОРДЖ: Что она собиралась сделать тебе, чего ты так боялась?

            ЭЛЕКТРА (изменившимся голосом): Говорю же: я ничего не помню. У меня провал в памяти. (Ее тело цепенеет, ей больно.) Я пытаюсь вспомнить, чего я больше всего боюсь. Лоботомии. (Рассуждает.) Они хотят превратить меня в полное ничтожество. В глину, чтобы из меня можно было лепить все, что им вздумается. Тогда меня больше не будет. Вот чем было их общество для меня. Пятидесятые, шестидесятые. Лицемерие.

            ДЖОРДЖ: Я не понимаю.

            ЭЛЕКТРА: Я обязана была постоянно твердить своей маме: "Я люблю тебя". Чего я не делала, потому что не знала, любит ли меня она. Отец говорил: "Почему ты не говоришь матери, что любишь ее? Она так тебя любит". Я чувствовала себя виновной. Когда мне было шесть лет, я бывало на цыпочках подбиралась к порогу их спальни, ночью. Слышала, как они вели разговор обо мне. Мать говорила, что во мне есть что-то дурное, чего не могут объяснить генетики, и отец соглашался. Он соглашался со всем, что она говорила. Они обсуждали, не поместить ли меня куда-нибудь.

            ДЖОРДЖ: Что ты почувствовала после этого?

            ЭЛЕКТРА: Что я одна такая в целом мире. Что я урод. Так в моей голове возник другой мир: тогда-то я и начала жить воображаемой жизнью.

            ДЖОРДЖ: Но что так напугало тебя?

            ЭЛЕКТРА: Я не могу вспоминать дальше, потому что мне страшно вспоминать. (Берет себя в руки.) Я должна вспомнить, потому что я должна излечиться от этой болезни.

            ДЖОРДЖ: Соберись с мыслями.

            ЭЛЕКТРА: Я пытаюсь. Я хочу посмотреть в лицо своим страхам. Лоботомия. Огонь. Мне внушает ужас огонь. Что лишено всякого смысла, поскольку вообще-то я ничего не боюсь: ножи, пистолеты меня не пугают; ребенком я прыгала с парапета на пляже. С высокого парапета.

            ДЖОРДЖ: Почему ты боишься огня?

    Электра пожимает плечами.

            ДЖОРДЖ: Если бы ты обожглась, у тебя был бы шрам.

            ЭЛЕКТРА: У меня нет шрама. Я боюсь огня.

            ДЖОРДЖ: Давай вернемся к лоботомии. Твоя мать не хочет, чтобы ты была собой.

            ЭЛЕКТРА: Она хочет, чтобы я была настоящей тупицей и получала "удовлетворительно" по всем предметам. Она ненавидит мои способности.

            ДЖОРДЖ: Она не хочет, чтобы ты жила.

            ЭЛЕКТРА: Она постоянно твердит мне об этом. Что сделала бы аборт, если бы не боялась.

            ДЖОРДЖ: Она пыталась убить тебя.

            ЭЛЕКТРА: Я не помню. (Провал в памяти.) Давай спросим целителей.

            ДЖОРДЖ: Дорогие целители, пожалуйста, побудьте с нами и ответьте на наши с Электрой вопросы. Пыталась ли мать Электры убить ее?

    Электра застыла в своей детской позе.

            ДЖОРДЖ: Да.
            Пыталась ли мать Электры сжечь ее, когда она была ребенком?
            Нет.
            Пыталась ли мать Электры убить ее еще до рождения?
            Да.
            Когда ей было три месяца в ее животе?
            Когда тебе было семь месяцев в ее животе, твоя мать пыталась сделать аборт, используя что-то, что имело отношение к нагреванию - метод, широко распространенный в те времена.

            ЭЛЕКТРА: Я знаю это.

            ДЖОРДЖ: Выкидыша не получилось, потому что тебе было предназначено увидеть свет. Ты была бессильна, когда все это произошло. Поэтому-то тебе и было страшно.

            ЭЛЕКТРА: Что мне делать?

            ДЖОРДЖ: Вернись к той девочке, что существовала до
            того как твоя мать попыталась сделать аборт,
            дабы она возросла в любви.
            Помоги ей
            совершить то, что ей надлежит совершить
            при жизни. Аминь.

    Электра поет чистым сильным детским голосом:

        "Если бы я возопил, кто вопль мой услышит
        в ангельских хорах?"

        Я знаю ответ:
        никто.

        Скажи мне: откуда приходит любовь?
        На моем лице восседает ангел. К кому мне бежать?

        Обними меня, смерть,
        мне так страшно;
        сделай что-нибудь, защити,
        пока я томлюсь в ожидании, заходясь в крике от страха,
        пока мы низвергаемся с твоих утесов
        туда, где разверзается тьма:
        голова Орфея, обглоданная крысами,
        клочья мира,
        волосы поэта, влекомые Летой
        вниз, в бездну,
        в твою дыру,
              ибо ты хочешь, чтобы я проглотила твое семя.
              Смерть. Я знаю.

        "Каждый ангел ужасен".

        Вот почему, потому что я встретила смерть,
        я должна нести свою смерть в себе,
        нежно,
        и все-таки продолжать жить.
        Вот почему, потому что я встретила свою смерть,
        я сама себя родила.

        Помни, что Гадес,
        изнасиловав Персефону,
        привел ее
        в Царство Смерти,
        где она родила
        Диониса.

        Тебя мучили в детстве,
        Мама!
        Больше не будут.
        Покойся с миром.

        Скажи мне: откуда приходит любовь?

        "Чтобы однажды и я, на исходе жестокого знанья,
        славу запел и осанну"
        ангелам, обращающим в бегство ночь.
        Да не порвется для песни
        ни одна струна моего вечно детского сердца и вечно детской пизды.
        Раскрой это тело поровну в царство жизни и в царство смерти,
        дыши.

        Ибо дышать - это всегда возносить молитву.

        Ты язычествуешь там, где исчезает язык.

        Тебя мучили в детстве,
        Мама!
        Больше не будут.
        Покойся с миром.

        Реквием.
        Ибо я любила тебя.


        "Митин журнал", вып.56:                      
        Следующий материал                     





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"Митин журнал", вып.56 Александр Скидан

Copyright © 1998 Александр Скидан - предисловие, перевод
Copyright © 1998 "Митин журнал"
Copyright © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования