Шамшад АБДУЛЛАЕВ

ПЕЙЗАЖ


        Митин журнал.

            Самиздат.
            Вып. 42 (ноябрь-декабрь 1991).
            Редактор Дмитрий Волчек, секретарь Ольга Абрамович.
            С.10-15.




    ПЕЙЗАЖ

    Стул выгорел от солнца - веранда;
    занавеска (серо-белый орнамент, кривая
    кайма, вот и все) наружу выбилась, в желтый сквозняк, осеняя
    издали пшеничное поле. Месяц
    метампсихозы, - ты заметил (в сторону). Два
    допитых стакана. Вчера в моем сне
    какие-то ленивые точки сквозь мокрый, скалистый мох
    источали суровую тусклость - не столько следили,
    сколько преследовали нас до безлюдного храма,
    где у входа меня ожидали отсыревшая статуя мальчика
    в матроске и пробуждение; оставь,
    приди же в себя. Мухи,
    мятущиеся над вылущенным подсолнухом. Свет
    расползается по столу - видно,
    как возле красной доски у тебя
    пухнут вены в запястье. Наверху
    вытряхивают пыль, гвоздят по ковру. Одинокий
    болельщик возвращается с матча и трубит в кулак,
    ступая по сорванным колосьям к дорожному склону. Здесь
    ты спокоен, как сам это край; чистое солнце. А ведь
    мы когда-то мечтали добраться до британских берегов и сдохнуть
    в "кельтской тишине".
    Забыл, что ли?


    ОКРАИНА

    Никакой идеи. Простоволосая
    женщина моет посуду. Звон, белые сросшиеся брови, над головой
    желтый бессмертник. И тишина, которую не возьмешь
    даже приступом. У
    водопроводного крана мальчик напялил фальшивую бороду, словно пигмей,
    принявший христианскую веру. Это не Юг,
    а душная, золотая проказа, и клейкие сегменты мертвых жуков
    разбросаны по земле. Широкий проход между стен
    (где видно дорогу,
    идущую под уклон) - залетная пустота. На перильное дерево
    садится удод, и центр пейзажа перемещается к птице: разбуженный,
    вещий хохолок. Из окна
    твоей комнатенки все это выглядит частью
    домашней мифологии (твое
    любимое словечко). Вращается пластинка; предметы
    давятся музыкой, вычитающей сразу
    наш мир. Хочется
    в молитвенной клятве ладони сложить:
    смилуйся, смилуйся. Прохожий
    бросает мимолетный взгляд в окно, и этого достаточно, чтобы
    заговорить о том, что не имеет
    отношения к мимолетности. Твои
    сократовские выходки: слушать,
    слушать и внезапно втиснуть весь тутошний ландшафт
    в одну очаровательную фразу. Птица
    продолжает морочить нас
    навязчивостью зооморфной метафоры.

    Окраина.


    ГДЕ-ТО

    Даль - как зрачок сумасшедшего. Под горлом
    быстро вьется цветок и никнет за плечами -
    пурпурный цезарь на темной подошве холма. У тебя
    вельветовый пиджак и потная маска. Машина -
    замученный зверь, мечтающий о клетке. Дорога
    вырастает из-под колес,
    рассекая солнечный пар. Куда же мы едем?
    Воздух стучится в профиль: чужестранцы; диктор
    по радио жеманно тараторит - что-то
    среднее между плейбоем и Малларме, ты усмехнулся. Даже
    речь - это не выход. Скорее вглубь
    вязкой бесцельности, где чувство тупое узрит:
    молнию, зазор, ничто; и капля
    вкусного яда оживляет меня,
    будучи мертвой.


    С НАТУРЫ

    Голубые окна, серые стены, едва
    намеченный горизонт; хлопнула дверь, и нагрянула
    ширь, обжигая красные губы.
    Темный запах гниющей земли. Облокотившись
    на каменные жилы, мы притихли - под стать
    самоубийцам. Тлеет
    заржавленный капкан. И ящерицы в тон
    попадают бесцветной рельефности чахлых предметов.
    К пространству
    грузно липнут грязные вороны, которых бы следует здесь,
    в пустыне, прокаленной добела, отогнать
    на древнееврейском. Дуло к виску...
    хотел бы? Нет, не теперь;
    и с возрастом прозрачней, ближе
    земная тайнопись. Как Вечный город умолк однажды
    за час до появления варваров - так тишина сгустилась.
    Почва
    не смеет вздрогнуть. Лишь муравей щекочет перекрестье
    пальцев,
    и Азраил все ждет.


    НА ОБРАТНОМ ПУТИ

    Летний день, черная бабочка, дорога;
    буколическая троица, но скворцы голосят:
    нигде, никогда. У последнего откоса
    мы сбавили ход. Сонные собаки в сияющей духоте
    пропустили мимо красных болячек в глазах
    наш ничтожный ковчег - вниз, вниз;
    куда же прибьет эту мрачную урну?
    Откуда мне знать. Волосы
    твои стекали за спину - такие длинные, что в них
    запуталась оса; пришлось
    убить ее. Мясистая желтизна и жало, неизменно
    сверху или сбоку настигающая мир,
    но бледное зрение (от встречного ветра) двоилось,
    как змеиный язык. Под стеклом
    повторилось черное мельтешение: сплошной
    бестиарий. Вперед,
    назад - не все ли равно?


    БЕСЕДА С ДРУГОМ: ДОМ, УЛИЦА

    Никто не пускается в путь. Шатает
    клубящуюся пыль прямо над окнами - тревожный
    и светлый апрельский ветер веет медленно кругами, словно
    читаешь в эту минуту письма Флобера.
    Некуда спешить. Жена
    старого наркомана, у соседей на кухне,
    уронила яйцо. Чтоб успокоиться,
    я бы тоже присел на колени
    и собрал, смакуя сочность каждой секунды,
    разбитую натрое скорлупу. Почему ты молчишь?
    Там, куда ты смотришь, мужчина прислонился к стене,
    не шелохнется, лишь однообразно икает,
    без любопытства взирая на маленький смерч
    впереди. Такой равнодушный, он вовсе
    не хочет настаивать на
    собственном правдоподобии. Птичий свист,
    муха (пусть мертвая) на столе и ноющее сердце -
    эти вестники мимолетного, они-то ручаются,
    что реальны сейчас. Флэш-бэк:
    женщина собрала, наконец, белые осколки, и в темноте
    хрусталь без короткого звона к себе отозвал
    холодно мерцающую россыпь.

    Птичий свист.


    ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

    Вот он сидит напротив балконной двери;
    ветер подует - рана. Шелестящий свет
    рдеет и гаснет в прямоугольном зеркале - так чайка
    мечется над морской далью после медленного кораблекрушения. В детстве
    (на фотографии) он был очень красив:
    не барочный херувим, а, скажем,
    Ренуар-младший. Сгорбился - ангел
    (или умерший отец, или бесконечно любимый наставник) снял
    правую ладонь с его груди. Мимолетный озноб,
    и маленький менестрель в птичьей клетке стрекочет. Меня
    заботит не реальность, а пригоршня опиума, в которой
    спрятана реальность, признается он и не сводит глаз
    с оконного стекла, где спарились крупные мухи. В углу
    вентилятор мотает головой:
    конец ли изгнанничеству? конец ли?


    "Митин журнал", выпуск 42:                      
    Следующий материал                     





Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"Митин журнал", вып.42 Шамшад Абдуллаев

Copyright © 1998 Шамшад Абдуллаев
Copyright © 1998 "Митин журнал"
Copyright © 1998 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования