Фаина ГРИМБЕРГ

    Авторник:

      Альманах литературного клуба.
      Сезон 2003/2004 г., вып.1 (13).
      М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2004.
      Обложка Ильи Баранова.
      ISBN 5-94128-090-4
      C.19-29.

          Заказать эту книгу почтой



ОДНО СТАРИННОЕ КИНО

Всюду солнце, фрукты и цветы
          всюду схваченные новенькими платьицами станы.
Богачи уедут на фонтаны,
      а мы остаемся в городе,
    принимаем горячие души из солнечных лучей,
            глотаем мелкую пыль мостовых
                    и боремся из-за хлеба.
Всюду много неба
Всюду много песен...
Вот и черноглазая
          в деревне Катеринка
                            из народного
                красавицей слыла
                                романса...
Удивление и радость
            Пой внезапной музыку
                            шарманка...
Соня, Соня Амбатьелос
                      до свиданья
                  череп, кости Сони
            Ты подрежешь челку...
Пронесла небесные ладони
                        розовой зари
Пробежала утром
              блеском перламутром
                                  Эос...
Посмотри!..
          Одесса купается в солнце,
                но жрать непременно охота!
          Поэтому очень работа...
А я одинокий
            А солнце горит вовсю – блины печет.
Солнце блины печет над светлым кружевом домов.
            А я брожу среди людей
      Все обуты, одеты,
                    а у меня ноги босые, коричневые,
                              что твоя береста наизнанку,
                  а на голове вместо шапки,
                                    забытой в ночлежке,
                          нечесаные черные волосы
Одесса-город купается в солнце, что в масле,
                      горят золотые купола,
                      пенятся белые дома,
                текут в тепле прямые улицы,
        разрисованные зелеными деревьями...
    Вот так город! Мое почтение!..
Прицепишься к задней оси шикарной коляски
            и барином едешь
                            сквозь кружево летнего дня...
А встанешь в училищный двор,
                            и рисует меня
                парубок Пастернак,
          студент в ярко вышитой косоворотке,
                        подбадривает меня,
      работает лихорадочно карандашами и резинкой...
Бульвар, бульвар, бульвар
          Лестница летит-лежит,
                      пластается на солнце
              Бронзовый гигант
                          протягивает руку правую к морю
                  Играют музыканты в белой раковине
            И женщина с пунцовой розой в темных волосах
                сосет из высокого хрустального бокала
                                    через соломинку
                        прохладительный напиток цвета рубина
                    И городовой гонит меня,
                            а я вдыхаю миндальный запах цветущих акаций...
Не помню,
        когда я окончил казенное двухклассное еврейское училище,
                    чтобы торговать фруктами на улице...
                                Ну и хватит!
            Ну и теперь пусть Бершадские поторгуют без меня!..
Читаю Майн-Рида, Купера и Густава Эмара...
Хватит продавать жареный миндаль и гнилые яблоки!..
Но я люблю румяную корочку теплой булки
      люблю, когда корочка хрустит на зубах!..
Тарахтят колеса, звенят каменные мостовые
            Быстрым бегом обгоняю разряженную толпу
    Обдаю бессильной злобой сытые рожи...
                    А море...
              Это не река и не озеро
                    Это море!..
                    Это море без другого берега.
                    Это море,
                              глотающее золотые слитки солнца...
Теперь я знаю, что с этого синего моря начинается каждая сказка.
Но одного я не знаю: что здесь я бросаю свое детство и вхожу в жизнь,
                        еще более огромную и более опасную,
                              чем это море... Я парень из ночлежки,
                      которого называют Креветкой.
Я грузчик.
          А капитан – черноусый здоровяк с обветренным лицом –
                    кричит в медную трубку, торчащую рядом с ним.
А машина начинает работать.
А под пароходом закипает вода.
А из широкой черной трубы вылетают огромные черные мячи дыма.
И пароход незаметно отрывается от берега,
              и взмыленная пена с шумом выбивается из-под кормы...
А я грузчик...
Я прибегаю в трактир "Белый орел", размахивая чайником.
Я прибегаю покупать кипяток в теплый и влажный пар,
        напитанный тяжелым смрадом человеческого гнилья,
                  пота, пьяных отрыжек, махорочного дыма и кислого тряпья...
Пью
    чай внакладку,
                  ем горячий бублик...
В одесском порту,
            где так много хлеба, фруктов, сахару...
Обхожу обе гавани,
                  босыми ногами измеряю береговые улицы...
Я грузчик,
        верчусь в порту среди грузчиков,
    ломовиков, разносчиков, босяков,
        глохну от воплей сирен, железного лязга, грохота биндюг,
              жадными ноздрями ловлю запах сельдей...
Я грузчик...
А Восток!
        А восторг!
                  А кто не чуял чудо сладкого инжира?
А кто не видел девочку-гречанку,
              как улыбается сейчас
      вспыхиваньем ласковым черных светлых глаз...
А Соня, сирота
              при маленькой одной пекарне
                              "Капитанаки эт сыновья"...
Кругом ужасно пошлые и злющие евреи,
Кругом ужасно скушные мещанистые греки...
У! суки все,
            сплошная ненавистная семья...
Кругом соседи
              Соня
                    я
                        друзья...
Глаз греческих ее сверканье
                          ласковое ожиданье
Сонина нога
                  летит через ступеньку вверх,
                          мне показав на миг
                      запретную середку панталонов...
Ах, в каморке,
  в каморке, между чисто прибранной кроватью и огромной русской печью,
            сидит на табуретке в одной рубахе девушка-смуглянка,
        натягивает на ногу тонкий длинный чулок цвета крем...
            Приподымает голову она,
        отягченную пышной черной косой необычайной длины,
                            глядит на меня,
                      оправляет подол рубахи...
                        Встает,
                                высокая, гибкая...
Улыбается безызъянными зубами...
В большой медный таз наливает горячую воду...
забрасывает на спину косу...
забрасывает на спину косу,
                которая сползает на пол...
Частый гребешок...
Пунцовые ленточки,
          бантики на плечиках ажурной сорочки...
Грудной голос...
Я ловлю полнозубые улыбки...
Свежесть пахнет яблоней цветущей...
Соня говорит:
      – Меня, круглую сироту, превратили в рабу... На меня всё свалили, а сами только и делают,
что жрут, спят и по гостям шляются. Но ничего... Мне уже семнадцать лет, и я объявила им войну!..

        Говорит Соня...
                        А я слушаю...
А предвечернее небо обнимает город,
                а деревья в сквере темнеют...
А она невинна...
                А я горю голубино.
      Я – друг,
                а ее невинность –
                                  святыня...
Соня
    сбрасывает ночную рубаху,
                  становится ногами в большой таз,
                                  обливается холодной водой из кувшина...
    суровым полотенцем растирает тело до того сильно,
    что спина, груди, живот, ноги становятся тёмно-красными,
    и тогда она мне кажется индианкой из девственных лесов Америки...
А куда ты уходишь, Соня,
                        Соня Амбатьелос?..
На ней красная юбка с оборочками,
            белая кисейная кофточка с малиновым бантиком у воротничка,
                  тонкая талия охвачена черным лакированным пояском,
              на голове широкополая соломенная шляпа,
                      украшенная алыми розами,
            а в руке шелковый зонтик под цвет шляпы...
Это Соня.
          От нее пахнет липовым медом.
Она кладет руку мне на плечо и наклоняется над книгой, которую я читаю...
Она обнимает мою голову, прижимает ее к груди своей и целует меня...
                          и целует...
            – Ну, теперь читай вслух, а я послушаю...
Она снимает шляпу, подвигает вторую табуретку и садится рядом...
А во мне поет радость, и я не знаю,
                                  что мне сделать для Сони,
                чтобы быть достойным
                                этой мимолетной ласки...
А она уходит...
А она возвращается на рассвете...
А с кем она шла под руку?..
А с кем она шепталась и целовалась?..
А с кем она...
Соня неузнаваема. Она вся – пламень.
        Огромные глаза сверкают черным блеском,
                    высоко вздымается грудь,
        и в каждой черточке ее красивого лица
                        пылает страсть!..
И понравился ей покоритель сердец –
                чернобровый красавец...
А я мечтал взять ее в жены.
Пожалей, о Боже, паренька!
Сядь, красавица, возле меня!
Для серого готовы
С клеймами подковы:
Задние – из золота,
Передние – серебряные...
Кто увел ее?..
Не видать мне черной ночи и белого дня
                за моими слезами-рыданьями...
Только Нюра, чудесная баба,
                          утешит меня...
      Только жизнь живая оскалит свои интересы.
Я – книголюбивый грузчик из Карантина –
Смотрю, как изнанка богатой красивой Одессы
Кидает свою нищету напоказ, чтобы вышла большая картина...
Большая жара, Молдаванка, Толкучка, Базарная улица...
Кто-то кричит возле дома.
Народ утешается скушной забавой погрома.
Звук эллинской речи хлестнул меня – "Зид!",
                                          то есть "Жид!"
А я на ступеньках, а сверху отчаянный вид –
Какие-то мертвые дети...
                Хватаю кирпич, разгибаюсь,
                и руку – вперед, как Давид...
И пекарь Капитанаки
                с разбитой макушкой
                                    лежит...
Зачем загубили судьбу,
                      сироту превратили в рабу!..
Теперь "Бей жидов!"?..
Ну и вот вам!
          Из пазухи камень летит –
                                  и висок –
                                          и готов!..
Я пью из фонтанчика воду
      Чугунный купидон держит во рту медную трубку, а из трубки поднимается тонкая водяная струя,
падающая в большую чашу...

Ведите, ведите в участок!..
Меня высылают, меня выгоняют из города моря...
Ведите, ведите горами, долинами горя!..
Ведите! –
        И вдруг –
                  я вижу,
                        но более – слышу –
    – Андрей, погодите!.. –
И Соня – дражайшим фортиссимо –
                              ко мне прилетела...
И – "Миша!.." –
              обрушила трепет дыхательный тела
                                              ко мне...
              и горячие пальцы, горячие губы,
          жасмином дышащая грудь...
Ко мне прилетает, меня обнимает...
          – Прощайте!.. Не знайте!.. И не поминайте!..
Счастливый несчастливый путь!..
А кортик Андрея, отделанный золотом, болтается на черном ремешке...
        Андрей отвернулся,
                          стоит и немножко скучает, и ждёт...
Так вот он, покупщик молодых красот,
            колено выставил вперёд,
            штанина белизной цветёт,
                  кокарда блеском отдаёт
                          на солнце моря...
                      Вот он, вот!..
Я завтрашним утром уйду по этапу,
                                  а Соня
                                        уедет в зеленом вагоне,
        где светлые девочки в пестрых платочках
                    лузгу на ладошки плюют,
        где плачут и русские песни поют...
И будет карета,
              и кучер на козлах в синем армяке,
                        перепоясанный красным поясом.
    Русая борода кучера пышно расчесана, в руках держит
                          струнами натянутые вожжи.
    Пара вороных лоснится на солнце,
            и четко выступает на солнце серебряный набор черной маслянистой сбруи...
Там будет московское быстрое время,
          катанье,
                  говенье,
                          пасхальное бденье,
                          свеча и горенье,
                  творог и печенье...
Халва и варенье – девчонке по вкусу...
И тоненький беленький пальчик девчонки –
                  к мужскому и мокрому усу...
"Медведь" и "Кюба" в Петербурге
          Кольцо с бриллиантиком
                  Газовый свет
                  Мандаринные шкурки
Фонтанные струи
              И в ложе перчатки до локтя
          И выше локтей поцелуи...
И всё так красиво, богато?..
И в опере сразу споют:
    –... Ах, помню этот милый голос,
          Он певал мне песни когда-то,
          Давно у нас в саду густом...
Потом –
        опять в Москву...
"Трактир", "Театр", – выкликая,
        бежит широкая Тверская,
                            танцуя башенками вверх...
Гостиница, веселый Сонин смех...
Весна вокруг, весеннее веселье
Пирожные в кондитерской Сиу, кругом такое новоселье...
Гарцует Скобелев балетно,
          машет шашкой на фонарь великолепно...
А купола монастыря – веселой стаей –
                  в праздничных платках девицы
          Галки, голуби – птицы...
Пролётка – вдогонку
                    Ей обогнать охота конку
      В ее руках букет жасминовых цветов...
Ее желаниям Андрей готов...
Шляпа-модель – шалью, длинной вуалью
Сверху обтяжка шелком фигуры
Парюры, турнюры...
Очень безумные вальсы, очень безумные ласки
И запрокинутость ласковых тел
            на подушках под кожаным верхом коляски...
Так будет Москва,
                так помчатся пролётки
Так будет сперва лососина,
                          а после будут селёдки
          на бумаге толстой и синей...
Так будет сначала шампанское,
                            а после – дешевая водка...
Так будет сначала квартира
                          в доме против храма Спасителя
                      отдельная с ватерклозетом
              и кружкой Эсмарха из аптеки Винницкого
                        в комнате ванной...
Так будут живые цветы каждодневно в диванной
Так будут кредиты, браслеты, конфеты.
        Икра, черный кофий, и утра с ликёром...
        И Соня, пьянея, склоняется взором...
А после – трактиры и водка,
                          которую звать горлодёром...
А после другая и очень глухая квартира,
      где Соне уже и не платят, а платят хозяйке.
И пьяная Соня с гостями сидит в размахайке
              и пьет эту водку,
                              которую звать горлодёром...
Сюда не заходят Андреи, а ходят купчишки – мелкая сошка,
          для них твоя белая ручка и тонкая ножка...
Андреи боятся сифилиса и гонореи,
                  они офицеры морские, плохие Андреи.
Они привыкли к зеркальным стенкам отдельного кабинета.
У них в Петербурге "Медведь" и "Кюба",
              а эта глухая квартира – тенёта...
Глухие тенёта...
                Потом уже голо.
Потом уже трупная зала, и эхо, и лихо...
И Сонины черные косы касалися пола,
И Сонино сердце держалось в ладошках прозектора тихо...
А мы
    между тем
              уходили всё дальше.
И каждый из нас,
                не пойму, почему,
                                станет русский душою.
И я, и Муса, и Борис,
                    и аптекарь Андреа Франжоли,
                                              хороший Андрей...
До чего на душе горячо!..
Мы странно поймем: это родина наша,
                                  а что же ещё!..
Мы будем касаться друг друга словами вполуха,
Мы будем друг другу Мишаня, Мисанка, Андрюха.
Владимиркой мы поплывем, как плавучие острова,
Мишаня, и Юрий, и Трифон, и прочие люди-слова...
Потом наживу я чахотку, мозоли и грыжу.
Потом я куплю револьвер на базаре в Одессе
                                    и где-то плохого Андрея увижу.
И выстрелю в сердце ему, вспоминая свой каторжный тракт...
Считайте, что это борьба и что это теракт!..
Считайте, что это судьба,
                    и борьба против всяческой власти.
Считайте, что это дорога, свобода и счастье!..
Нет, мы не убийцы,
                а мы благородные дилетанты.
Семь пуль я всажу в его канты, и ранты, и банты.
Он рухнет на землю,
                побитый дождем в огороде соломенный куль.
Семь пуль в его тело вонзятся,
                        семь страшных серебряных пуль!..
Противник, захваченный мною врасплох
                  и отмеченный свыше погибельным знаком.
Дуэли не будет. Я просто убью его.
                            Что за дуэль с вурдалаком!..
Знобящей не чувствую дрожи и прочих кощунства примет.
Все люди давно уже знают, что Бога, наверное, нет...
Я видеть люблю, как могилы копают,
                                  костями играют,
                      босыми ногами на гроб наступают...
Живот и смерть вовсе не таинственны.
Церкви и синагоги – лживые унылые дома...
Архангела воинство против Морского Чудовища выйдет на бой,
И вынет из мрака плененную Суть
                                и возьмет за собой!..
А я владею чудесами, я богатый, а не нищий.
Я владею чудесами, у меня есть смелость!
До
  свиданья,
            череп, кости в сумрачном кладбище.
Здравствуй, дорогая Соня Амбатьелос!

Продолжение         
альманаха "Авторник"         



Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу
"Журналы, альманахи..."
"Авторник", вып.13 Фаина Гримберг

Copyright © 2005 Фаина Гримберг
Copyright © 2005 Союз молодых литераторов "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru
Яндекс цитирования